Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 4)

— Понятно… — сказал я. — Но я всё ещё не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь.

Кот не ответил сразу, и впервые за весь разговор я увидел в нём не аристократа с манерами, а просто старого, уставшего зверя, который наконец решился сказать то, что носил в себе очень давно.

— Скажите, молодой человек, — произнёс он, и голос его стал мягче, — вам знакомо имя Игната Морна?

Мне понадобилась секунда, чтобы имя совпало с лицом из родовой галереи, которую этот Артём видел каждый день в детстве. Портрет в тяжёлой раме, суровое лицо с жёсткими морщинами и глаза, похожие на раскалённые угли.

— Это мой прадед… — сказал я. — Он умер за семь лет до моего рождения.

Кот медленно прикрыл глаза и открыл их снова, и серебристая шерсть на его морде стала как будто ещё светлее.

— Я знал этого великого человека, — произнёс он тихо. — Мой тогдашний хозяин, человек по имени Вальтер Крейц, служил под его командованием при взятии Уральских гор. В битве при Холодном перевале наш фланг рухнул, и противник обошёл нас с двух сторон. Вальтер был ранен, его несли на носилках, а я бежал рядом. И пока мы отступали, ваш прадед стоял на гребне и держал перевал один, давая нам время уйти. И стоял до тех пор, пока каждый из солдат не оказался в безопасности.

Кот прикрыл глаза.

— Потом он навещал своих людей в лазарете, приходил каждый вечер, приносил табак и новости с фронта, и однажды заметил меня на подоконнике. Я тогда выглядел неважно, господин Морн, шерсть обожжена, бок ободран, три дня без еды, потому что в лазарете хватало забот и без голодного фамильяра. Большинство генералов нас не замечают, для них мы часть снаряжения, вроде запасного меча или походного котелка. Но ваш прадед остановился, присел на корточки, посмотрел мне в глаза и сказал: «Ты отлично воевал, солдат, поэтому заслуживаешь уважения». А потом отправил своего человека за молоком и сидел рядом, пока я пил, хотя у него наверняка были дела поважнее раненого кота.

Хорошая история. Приятно знать, что в роду Морнов хоть кто-то был нормальным, а то по моему отцу и младшему брату так и не скажешь.

— Подожди. Взятие Уральских гор было больше пятидесяти лет назад. Тебе сколько лет вообще?

— Достаточно, чтобы считать этот вопрос бестактным, — ответил он с достоинством. — Четыре хозяина, десятки войн, бессчётное количество людей, полагавших, что знают о фамильярах больше, чем сами фамильяры. Нынешний хозяин — пятый. И далеко не лучший в этом списке.

То есть передо мной сидел ветеран, которого по возрасту и опыту следовало бы носить на подушке и кормить с серебряной ложки, а вместо этого его выпускали плеваться огнём на студенческих поединках.

— Так вот… ваш прадед был человеком чести, — сказал кот. — Он относился к фамильярам как к живым существам, а за свою жизнь я встречал до обидного мало таких людей.

Он чуть выпрямился, и по серебристо-чёрной шерсти пробежала волна искр.

— А в последние недели в Сечи много говорят о молодом Морне, который пришёл на край мира и начал менять этот город так, что люди пока не понимают, радоваться им или пугаться. Я слушал эти разговоры и думал, что яблоко, возможно, упало недалеко от яблони. Поэтому я помогу вам, господин Морн. Не потому что ваш артефакт меня принуждает, нет. Этот бой бесчестен, за ним стоит некто, чьи намерения внушают мне настоящую тревогу, а долг вашему прадеду я ношу в себе больше пятидесяти лет. Это достаточный срок, чтобы понять, что такие долги не списываются.

Я кивнул, но кот поднял лапу, останавливая меня прежде, чем я успел сказать хоть слово.

— Только у меня есть условие. Атаковать хозяина я не смогу, даже если захочу. Это ограничение вшито в ядро при создании связи, и ваш Приручатель его не снял. Однако второй ваш противник, тот молодой человек с двумя клинками, под эту защиту никак не попадает. И с ним у меня, скажем так, личные счёты.

— Это какого рода интересно?

— Он взял за привычку чесать меня за ухом без разрешения, — голос стал мягким, почти мурлыкающим, но так мурлычет кот, который уже решил, в какой именно глаз ударит первым. — Каждый раз, при каждой встрече, лезет со своими немытыми пальцами и полагает, что это проявление дружбы. Два года, господин Морн. Два года я это терпел.

— Искренне сочувствую. Значит, хозяина не трогаем, а Подавитель — твой.

— Всё верно, — мурлыкнул он. — И раз уж мы переходим от знакомства к совместным боевым действиям, то позвольте представиться. Моё имя — Себастьян.

— Приятно познакомиться, Себастьян. А теперь давай вернёмся и устроим тем троим на арене очень плохой день.

— Обычно перед совместными боевыми действиями принято хотя бы выпить чаю, — заметил он, но уже поднимался на лапы. — Впрочем, учитывая обстоятельства, я готов временно снизить стандарты. Постарайтесь не умереть в ближайшие десять минут, господин Морн. Было бы крайне досадно потерять первого за долгие годы собеседника, способного составить предложение длиннее трёх слов.

— Уж постараюсь, — хмыкнул я, и белое пространство вокруг нас начало таять.

Первое, что я почувствовал, вернувшись на арену, — это как мой желудок пытается поменяться местами с лёгкими. Видимо, перенос сознания между ментальным пространством и реальностью имел побочные эффекты, о которых Себастьян деликатно умолчал. Я сглотнул, переждал секунду, пока мир не перестал двоиться, и только тогда рискнул осмотреться.

Дым ещё висел вокруг, но уже начинал подтаивать по краям. Сквозь редеющую завесу проступали силуэты: огневик впереди тряс головой и моргал, а второй ходок выдвинулся вперёд с клинками наготове, готовый резать всё, что выйдет из дыма.

Для трибун прошло секунд десять, может пятнадцать, ровно столько, сколько нужно для впечатляющего ментального заклинания с драматичным свечением печати, так что никто, даже Бестужев со своим ястребиным взглядом, не мог знать, что именно произошло в этом облаке. Отлично. Пусть так и остаётся.

Я сунул Приручатель обратно во внутренний карман, выпрямился и шагнул к границе дыма.

Огневик стоял в двадцати шагах, и выглядел откровенно плохо. Он тряс головой, моргал, пытаясь собрать мысли в кучу, а лицо перекосило от боли и непонимания, потому что связь с фамильяром, которая минуту назад работала как часы, вдруг провисла обрезанной верёвкой. Он это чувствовал, я это видел, и когда его взгляд метнулся к коту, который спокойно сидел на песке в трёх шагах от меня, в глазах огневика мелькнула первая тень настоящей тревоги.

— Себастьян, — прохрипел он. — Разберись с ним.

Кот встал, и я невольно задержал дыхание, потому что следующие несколько секунд решали всё. Себастьян мог передумать, мог испугаться, мог решить, что долг прадеду не стоит того, чтобы ломать связь с хозяином, и тогда мне оставалось бы только красиво проиграть.

А эта зараза, словно читая мои мысли, совершенно не торопилась.

Себастьян отряхнулся — тщательно, с невозмутимым достоинством кота, для которого пыль на шерсти оскорбительнее любой смертельной угрозы. Пять тысяч зрителей затаили дыхание, огневик ждал, второй ходок сжимал клинки, а этот мохнатый засранец всё ещё приводил себя в порядок, и на его морде было написано, что арена, трибуны и два вооружённых мужика подождут, пока он не закончит.

И он закончил. Затем посмотрел на меня, и в золотых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. А потом он резко развернулся к Подавителю, и струя огня вырвалась из его пасти так быстро, что я едва успел заметить движение.

Ходок отшатнулся, огненный плевок прошёл в сантиметрах от его лица, рукав куртки вспыхнул, и по ткани поползла тлеющая дыра с обугленными краями. Надо признать, рефлексы у парня были чертовски хорошие, потому что на его месте большинство людей уже горело бы.

— Себастьян⁈

Огневик шагнул вперёд. В его голосе смешались непонимание и ярость, но больше всего там было растерянности человека, у которого только что взбунтовалась собственная правая рука.

Трибуны взорвались. Пять тысяч глоток заорали одновременно — шок, восторг, паника и то жадное любопытство, которое бывает, когда приходишь на один спектакль, а получаешь совершенно другой. Даже Бестужев подался вперёд и сощурился, как старый ястреб, заметивший в траве движение.

Расклад изменился. Не в мою пользу — до этого было ещё далеко — но хотя бы из безнадёжного он стал рабочим. Себастьян отвлекал Подавителя, который теперь был слишком занят тем, чтобы не превратиться в факел, и помогать огневику ему было некогда. Коль всё ещё лежал на песке и тяжело дышал, отходя от нашего танца. Так что на ближайшие минуты расклад был простой: я против огневика, кот против его коллеги.

Два на два. Уже намного лучше.

И именно в этот момент огневик пошёл на меня.

Предательство Себастьяна выжгло в нём что-то важное, и на место пустоты хлынула ярость — слепая, животная, та, которая не думает и не считает. Воздух вокруг него плыл и дрожал, печать разгорелась от запястья до ключицы, а песок под его ногами чернел и спекался в стекло с каждым шагом.

Он ударил без предупреждения, без замаха, просто вскинул руку — и стена огня покатилась на меня, широкая, в рост человека. Я бросился вбок, перекатился, и жар прошёл так близко, что опалило волосы на виске. Вскочил — а он уже бил снова, сверху, и я едва успел отпрыгнуть. Там, где я только что стоял, в песке дымилась чёрная воронка.