Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 27)

Степан подался вперёд.

— Сто золотых? За один взнос?

— Именно так работает складчина.

— Но Лёха-то ничего не платил, — Степан смотрел на меня, пытаясь нащупать подвох. — И даже не знал ни про какую складчину.

— А Дарья об этом и не узнает. Для неё Лёха был умным мужиком, который позаботился о семье перед последним выходом. Для соседей тоже. Да и для остальных близких.

Степан молчал, но я видел, как меняется его лицо: прищур недоверия разгладился, а на его месте проступило что-то вроде уважения. Кажется, старик понял мою задумку.

— Соседи-то спросят, откуда деньги, — протянул Митяй, но не как возражение, а как уточнение. Он уже прикидывал, как это провернуть.

— Спросят. Дарья расскажет подруге, подруга расскажет мужу, муж расскажет ватаге. Уже через пару недель каждый второй ходок будет чесать затылок и думать: а может, и мне вписаться, пока живой?

Оставались две занозы — Кривой и Щербатый. Оба давали ходокам в долг на лечение под такие проценты, что проще было сдохнуть в Мёртвых землях, чем расплатиться. Множество ходоков сидело у них на крючке именно так: получил увечье, занял на лекаря, а потом всю оставшуюся жизнь отрабатываешь, потому что долг растёт быстрее, чем ты успеваешь его гасить. И семья Рябого, как понимаю, является наглядным примером такого вот «сотрудничества».

Если складчина заработает, этот бизнес рухнет. Зачем занимать у ростовщика, когда лечение покрывает общая касса? Значит, оба попытаются либо задавить дело в зародыше, либо присосаться к нему и забрать свою долю.

Но за два месяца в Сечи я наслушался достаточно, чтобы понять одну вещь: эти двое ненавидят друг друга куда сильнее, чем любят деньги. Если аккуратно намекнуть обоим, что доля возможна, но только одному, они моментально вцепятся друг другу в глотку. И пока два пса грызутся за брошенную кость, волк спокойно делает своё дело.

Волком себя назвал, надо же. Самомнения у тебя, Артём, на троих хватит. Хотя завыть для полноты картины, пожалуй, не стоит — Сизый и без того выглядит как существо, глубоко разочарованное в мироздании, не хватало ещё его до сердечного приступа довести.

Пернатый словно почуял, что о нём подумали, и немедленно ожил.

— Братан! — он аж подпрыгнул на месте, хлопнув себя крыльями по бокам с мокрым шлепком и обдав Кузьмича брызгами по второму разу за вечер. — Ну ты голова! Заплатишь копейки, а на выходе получишь целую очередь! Это же как… как… — он защёлкал когтями, подбирая сравнение, — как на рынке! Даёшь одну рыбку бесплатно, а потом все прибегают покупать! Братан, ты вообще красавчик, я щас прям горжусь, что я с тобой братаны!

— Сизый.

— Чё?

— Помолчи немного, мы тут дела обсуждаем.

— Всё, молчу, молчу. — Он помолчал ровно три секунды. — Но это всё равно гениально, братан.

— Только всё должно пройти чисто, — я обвёл взглядом четвёрку. — Моё имя нигде не звучит. Если кто-то спросит, откуда ноги растут, отвечаете просто: складчина ходоков, для ходоков. Придумали сами, после того как сами чуть не погибли. А если начнут копать глубже и спрашивать, кто за этим стоит, можете невзначай говорить, что это молодой Морн что-то мутит, и это, вроде как, его затея. Пусть думают на меня, а вы — просто мужики, которым предложили интересную схему работы и которые согласились попробовать.

Степан медленно кивнул.

— Звучит правдоподобно. Ватаги так и делают иногда, только по мелочи. Пару золотых на поминки, ну, может, десять-двадцать семье подкинут. А тут сто… — Он покачал головой. — Да, сто золотых — это другой разговор. На эти деньги можно прожить месяцев пять.

— Именно поэтому мой план и должен сработать.

Я посмотрел на Хрусталёва-младшего, который за всё время не произнёс ни слова.

— Хрусталёв.

Он поднял голову. Медленно, с тем выражением, которое бывает у людей, заранее уверенных, что ничего хорошего им не скажут.

— Слышал план?

— Слышал.

— Вопросы есть?

Он помолчал, глядя не на меня, а куда-то в стену за моим плечом.

— Да нет, просто… Мы тут бегаем, молчим, делаем что скажут, а сто золотых уходят бабе, которую лично я даже в глаза не видел. — Единственная рука сжалась в кулак на колене. — Мой брат за это дело жизнь положил. Я руку оставил. Кузьмич до сих пор дышать нормально не может, но пока что получаем только «ждите». А где наша награда? Где плата за информацию? Или мне стоит пойти к кому-нибудь ещё?

Степан резко повернулся к нему.

— Язык попридержи, малой…

— Пусть говорит, — я остановил Степана коротким жестом.

Дар рисовал над головой Хрусталёва знакомую картину: пустота схлынула до сорока процентов, а её место заняла мутная, рваная злость. Не на меня, а на всё разом — на мир, в котором старший брат мёртв, рука отрублена, а двадцатилетний калека сидит в чужих банях и смотрит, как деньги, которых хватило бы на несколько месяцев неплохой жизни, уходят незнакомой женщине. Впрочем, злость была лучше пустоты. Злость означала, что внутри ещё кто-то шевелится.

— Хрусталёв. Эти деньги — не подарок семье Рябого. Это вложение, которое многократно вернётся, когда складчина заработает и начнёт приносить настоящие деньги. Твоя доля от Сердца при этом не уменьшится ни на медяк. Одно с другим никак не связано.

Он молчал, но кулак на колене чуть разжался.

— Э, братан, — Сизый вдруг перестал возиться с перьями и уставился на Хрусталёва жёлтыми немигающими глазами. — Ты чё, вообще тупой? Тебе человек объясняет нормально, а ты сидишь, рожу кривишь, как будто тебе кто-то должен. Тебя подобрали, подлечили, крышу дали, а ты ещё и быкуешь в ответ? Где благодарность?

Хрусталёв медленно повернулся в его сторону.

— А ты заткнись, курица. Тебя вообще не спрашивали.

Перья на загривке Сизого встали дыбом.

— Чё ты сказал⁈ Курица⁈ Да я тебя, однорукий…

— Хватит, — сказал я негромко, но таким тоном, от которого Сизый осёкся на полуслове, а Хрусталёв отвернулся обратно к стене. — Сизый, сел и закрыл клюв.

Сизый плюхнулся на корточки, бормоча что-то про «я покажу ему курицу, он у меня сам как петух запоёт».

Я же вылез из бассейна, обернул полотенце вокруг пояса и подошёл к Хрусталёву. Не сел рядом, не присел на корточки, а остался стоять, глядя на него сверху вниз.

— А теперь послушай меня внимательно, Хрусталёв, потому что я скажу это один раз. Тебя в Мёртвые земли никто силком не тащил. Ты пошёл сам, за деньгами, и знал, что можешь оттуда не вернуться. В итоге тебе не повезло. Бывает. Мир вообще очень жёсткое и несправедливое место. Теперь дальше. Я тебе ничего не должен, но почему-то именно я оплатил лечение тебе и остальным из собственного кармана. Мог забрать информацию о Сердце и дать вам спокойно подохнуть, но я этого не сделал. А теперь ты сидишь передо мной и ноешь, как я с тобой несправедлив? Серьезно?

Он открыл рот, но я не дал ему ничего сказать.

— Если мы действительно найдем Сердце Бездны, то ты обязательно получишь свою долю. Честную долю, как и все остальные. После этого можешь идти на все четыре стороны, я тебя не держу. Страховки — это отдельное дело, выгодное для всех, включая тебя. Но если тебя всё это не устраивает, дверь открыта. Иди.

Я выдержал паузу и добавил тише, но так, чтобы каждый в комнате слышал мои слова:

— Только подумай хорошо, прежде чем пойдёшь рассказывать кому-нибудь про найденный кристалл. Те люди, которым ты расскажешь, не станут платить тебе долю, нет… скорее, они уберут тебя, чтобы ты не проболтался ещё кому-нибудь. А заодно уберут Степана, Митяя и Кузьмича, потому что свидетели никому не нужны. Подумай, готов ли ты подставить своих людей или всё-таки стоит набраться немного терпения?

В комнате повисла тишина, густая, как пар под потолком. Хрусталёв сидел неподвижно, глядя в пол, и молча переваривал услышанное.

— Я никому ничего не говорил, — выдавил он глухо.

— Знаю. И хочу, чтобы так и оставалось.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом Сизый, который всё это время сидел на корточках у стены и с удвоенной яростью приглаживал перья, попытался встать, зацепился ногой за край скамьи, дёрнулся, врезался плечом в полку, с которой посыпались мыльные бруски, один из которых угодил ему прямо в темечко, от чего он взмахнул крыльями, как ветряная мельница, задел деревянный ковш, тот слетел со скамьи, перевернулся в воздухе и приземлился аккурат на колени Хрусталёву, окатив его с головы до ног тёплой мыльной водой.

Секунду все молчали. Потом Степан не выдержал и захохотал, гулко, от живота, тут же схватившись за больную ногу, что сделало ситуацию ещё смешнее. Митяй открыл единственный глаз, оценил картину и расплылся в ухмылке, а Кузьмич затрясся в беззвучном смехе, который тут же перешёл в кашель, но лицо у него при этом было такое довольное, что и кашель казался весёлым.

Хрусталёв же сидел с мокрым лицом и пеной, стекающей с волос на нос, и выглядел настолько ошарашенно, что даже я с трудом удержал лицо.

Сизый, надо отдать ему должное, был неотразим в своей нелепости. Стоял посреди рассыпанного мыла, с перьями дыбом, в позе существа, которому мироздание нанесло глубочайшее личное оскорбление, и совершенно искренне не понимал, почему все смеются.

— Это вообще не я! — заявил он с праведным возмущением. — Это ваши скамейки кривые! И мыло скользкое! И вообще, кто ставит ковш на самый край⁈ Это ж небезопасно!