Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 23)
— Я не нуждаюсь в защитнике, Сима.
Я видел, как она судорожно втянула воздух, как на мгновение опустились её плечи, а ярость в глазах провалилась в тёмную пустоту, обнажая то, что скрывалось за ледяным щитом. Перед всей площадью стояла не грозная магиня, а обезумевшая от страха за меня девушка, которая только что осознала, что её жертву и её защиту не приняли.
Жалеть её сейчас было нельзя. В мире, где мы жили, жалость унизила бы её сильнее, чем публичное поражение. Поэтому я продолжил всё тем же ровным, безжалостным голосом, вбивая каждое слово, как сваю:
— Никогда не действуй от моего имени. Не смей принимать за меня решения и не пытайся наказывать людей вместо меня. Ты можешь злиться, можешь ненавидеть, можешь спорить со мной до хрипоты в частном порядке, но мои проблемы — это моя территория. Ты поняла?
Она смотрела на меня несколько бесконечных секунд. В её взгляде метались остатки бури, но мой холодный напор методично гасил её пламя. Наконец, Серафима медленно отвела взгляд в сторону, и для неё это было равносильно официальной капитуляции.
— Пошёл к чёрту, — выдохнула она так тихо, что слова едва не затерялись в шуме ветра.
Она резко развернулась, и лёд под её ногами жалобно хрустнул в последний раз.
Площадь ещё мгновение хранила мёртвое безмолвие, а затем жизнь начала возвращаться. Кто-то судорожно выдохнул, по толпе прокатился многоголосый шёпот, а те, кто поумнее, внезапно вспомнили о неотложных делах. Люди вообще склонны быстро покидать места, где только что едва не стали свидетелями убийства.
Так что толпа растаяла с поразительной скоростью. Остались лишь мы четверо: я, Данила, Маша и Злата. Ну и, конечно, ледяная корка под ногами, которая ещё долго будет напоминать особо впечатлительным, что романтические истории в реальности пахнут не розами, а морозом и легким намёком на нервный срыв.
Злата всё ещё подпирала ограждение. Я видел, как она отчаянно пытается выровнять дыхание и унять дрожь, пробивавшую всё её тело. Получалось скверно. Весь её мир держался на шатком фундаменте: пока ты контролируешь взгляд, голос и позу — никто не узнает, как тебе страшно. И сегодня этот фундамент разнесло в щепки.
Я медленно подошёл, давая ей время привыкнуть к моему присутствию. Злата тут же подобралась, как уличная кошка, у которой слишком богатый опыт общения с тяжёлыми сапогами. При ближайшем рассмотрении отметины на её лице оказались именно такими, как я и думал: вчерашними. Синяк под глазом наливался желтизной, губа была разбита, а на шее, у самого воротника, темнел след от чьей-то ладони.
Интересно.
— Кто тебя так отделал? — спросил я.
Она вскинула на меня глаза. Страх в них всё ещё метался, как пойманная птица, но под ним, где-то глубоко, уже шевелилась привычная, колючая злость. Это было добрым знаком: значит, стержень внутри не перебит.
— Тебе-то какое дело? — огрызнулась она. Голос был сорван — то ли от крика, то ли от чужой хватки на горле.
— Может, никакого. А может, самое прямое.
— Нашёлся спаситель, — она процедила это сквозь зубы, и её лицо исказилось от боли. — Себя сначала спаси, герой.
Злата бросила это как плевок и рванула прочь. Гордость ещё не позволяла ей бежать в открытую, но этот рваный, чересчур быстрый шаг выдавал её с головой. Данила проводил её тяжёлым взглядом и коротко бросил, не оборачиваясь:
— Догнать?
— Да, — я кивнул, морщась от того, как холодный воздух обжигает ушибленные рёбра. — Но не светись. Выясни, что она делала вчера вечером и кто её так «отреставрировал»
Данила понимающе качнул головой. Лишних слов не требовалось: если Ярцева со всей её спесью выглядит как жертва подворотни, значит, в Академии завёлся кто-то куда опаснее ревнивой магини. Он бесшумно скользнул в тень арки, следуя за Златой, а ко мне подошла Маша. Её голос заметно дрожал:
— Артём, Серафима ведь не… она не сорвётся снова?
— Не сегодня, Маш. Если Серафима покажется — ко мне её сразу не веди. Пусть немного остынет для начала.
Маша нервно кивнула и поспешила прочь, оставив меня один на один с пустеющей площадью.
Я медленно выдохнул, глядя на свои руки. Они всё ещё подрагивали — то ли от пережитого холода, то ли от осознания того, как легко я только что едва не сломал девушку, которая готова была убить ради меня. Но сейчас меня тревожило другое.
Такие, как Злата Ярцева, начинают молчать не тогда, когда им стыдно. И даже не тогда, когда им больно. Они закрывают рот только тогда, когда им смертельно страшно.
Только вот, что её так напугало…
Я опустил взгляд и замер. Там, где только что стояла Злата, судорожно вцепившись в каменное ограждение, на подтаявшем инее темнел крохотный лоскут ткани. Я присел и осторожно поднял находку. Это была небольшая нашивка, неприметная с виду, но среди чёрных нитей отчётливо проступал кроваво-красный череп.
В Сечи этот символ знали все, но мало кто видел его вживую. Метка смерти. Знак кровной мести, означающий только одно: приговор вынесен, обжалованию не подлежит, а исполнение — всего лишь вопрос времени. И судя по данным, которые выдавал мне дар, сшили её вчера и тогда же, видимо, вручили рыжеволосой.
А это значило только то, что Злате Ярцевой осталось жить не больше недели…
Интерлюдия
Цена защиты…
Она делала всё правильно.
И именно это было невыносимее всего. Она следовала каждому слову и каждому совету, который получила — давила в ответ на давление, держала лицо, не позволяла ему видеть то, что творилось внутри. Она выполнила всё до последней буквы, и всё равно получила вот это: остывающий камень под собой, лёд у ног и его голос в голове, от которого никуда не деться.
Горячие слёзы потекли по щекам, и она даже не стала их вытирать.
Выходит, что всё пошло не так ещё раньше. Возможно, в какой-то момент она перестала следовать чужим словам и начала действовать от себя, совершенно забыв, чем это обычно заканчивается.
— Дура, — едва слышно выдохнула она себе под нос.
Вода у самого берега покрылась тонкой прозрачной коркой, которая поползла по поверхности беззвучной паутиной. Серафима этого не замечала. Внутри всё сжималось и темнело, и следующие слова вырвались уже громче, со злой и бессильной яростью, которую не было сил сдерживать.
— Дура… Какая же я дура, дура, дура!
Ледяная корка у берега звонко треснула и рассыпалась на мелкие осколки. Морозная дымка сковала прибрежные камыши, превращая их в хрупкое стеклянное кружево, и тёмная речная рябь у её ног подёрнулась новым слоем льда, гораздо плотнее и толще прежнего. Серафима судорожно растёрла ладонями мокрое лицо и уставилась на свои бледные дрожащие пальцы.
Единственный человек, который мог сейчас помочь, уже наверняка знал, где её искать, и это единственное, что удерживало её от окончательного погружения в эту чёрную воду. Серафима закрыла глаза и почувствовала, как память сама потянула её назад, в ту же темноту, только трёхлетней давности.
Только тогда вместо реки был грязный переулок, а вместо остывающего камня холодная брусчатка.
Тот студент был первым за всё время после ссылки, кто отнёсся к ней по-человечески. Просто поговорил, пошутил, предложил прогуляться, и она, как последняя дура, поверила в то, что вечер может оказаться обычным. Что здесь, в этой дыре, тоже могут быть хорошие дни.
Она даже успела немного расслабиться, и именно тогда он позволил себе лишнее. Сначала осторожно, как будто проверяя границу, а потом увереннее, когда решил, что границы не существует. Голос стал другим, липким и абсолютно спокойным в своей безнаказанности.
— Да брось, это Сечь, тут долго не ломаются, — сказал он с такой лёгкостью, будто произносил это не впервые.
А в следующее мгновение его рука скользнула ей под юбку.
Серафима не отреагировала сразу. Тело просто отказалось понимать, что происходит — мозг ещё пытался найти какое-то объяснение, какую-то логику в этом движении, пока пальцы однокурсника уже скользили по коже, поднимаясь всё выше и выше. Она стояла, вжавшись спиной в стену, и смотрела на него с тем стеклянным, пустым ужасом, с каким смотрят на что-то настолько неправильное, что разум просто не успевает это переварить.
А потом он сжал её попку, и схватил пощёчину раньше, чем она успела осознать собственное движение.
Он замер. Потом медленно повернул голову и посмотрел на неё так, как смотрят на что-то мелкое и неожиданно доставившее неудобство. В его глазах не было ни боли, ни стыда. Только раздражение, моментально перешедшее в злость.
— Ах ты тварь, — выдохнул он сквозь зубы, и в следующую секунду бросился на неё.
Она не успела отступить, только почувствовала, как что-то внутри резко и окончательно сорвалось. Холод хлынул сам, без решения и без усилия, и в следующее мгновение переулок наполнился глухим ударом и звоном осыпающейся крошки. Иней полз по её вытянутой руке медленно и равнодушно, добираясь до локтя, до плеча, до самой ключицы, а она стояла и смотрела на собственные пальцы, не понимая, чьими они стали.
Одногруппник почти не двигался, только хрипло дышал, и этот звук привёл её в чувство быстрее, чем что-либо другое. Серафима опустила взгляд на собственную руку и увидела иней, который медленно полз по коже, добираясь до локтя, затем до плеча и до самой ключицы.