Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 2 (страница 33)
Она прошла к единственному стулу у стены и села, закинув ногу на ногу.
Солнечный свет из окна падал на неё сбоку, высвечивая темные пятна на золотистом меху и превращая жёлтые глаза в два кусочка тёплого янтаря. Пылинки кружились вокруг неё, и в этом освещении она выглядела почти… мягкой. Не той смертоносной химерой, которая положила три десятка людей в переулке, а просто симпатичной женщиной, которая пришла навестить знакомого.
Эту странную мысль я отложил на потом.
Марек кашлянул и начал подниматься со стула, морщась от боли в боку.
— Пойду проверю, как там Соловей, — сказал он с интонацией человека, который ищет повод уйти и не особо старается это скрыть. — Вчера он познакомился с местными ветеранами гарнизона, они засели в таверне «сравнивать шрамы», и с тех пор оттуда доносятся только песни и звон посуды.
— Со вчерашнего дня? Они что, вообще не расходились?
— Когда я заглядывал туда ночью, они как раз заказывали четвёртый бочонок и спорили, чья рана от копья была глубже. Трактирщик выглядел одновременно счастливым и напуганным.
— А сейчас?
— А сейчас утро, и судя по звукам с той улицы, они так и не расходились. И это, скажу по своему опыту, очень плохой знак. Значит, они перешли к той стадии, когда Соловей начинает рассказывать про осаду Вышгорода. После этой истории его либо качают на руках как героя, либо бьют табуретками. Зависит от того, служил ли кто-нибудь из слушателей под генералом Красновым.
— А что не так с генералом Красновым?
— Ничего, если не считать того, что Соловей полчаса объясняет, каким он был бездарным идиотом. С подробностями, так сказать.
— Сочувствую генералу.
— Генерал умер двадцать лет назад. А вот тем, кто под ним служил и сейчас сидит за одним столом с Соловьём, я сочувствую гораздо больше.
Капитан доковылял до двери, бросил на Миру короткий взгляд, который я не смог прочитать, и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и в комнате стало очень тихо.
Мира сидела неподвижно и смотрела на меня. Я лежал на кровати и смотрел на неё. Между нами было метра три пустого пространства, но почему-то казалось, что гораздо меньше.
— Ну, — сказал я, когда молчание начало становиться неловким. — Ты так и будешь сидеть и сверлить меня взглядом, или всё-таки скажешь что-нибудь? Просто если это какой-то кошачий ритуал, то я не в курсе правил. Может, мне тоже надо молчать и смотреть? Или моргнуть три раза? Подать особый знак хвостом?
Мира не ответила сразу. Вместо этого она поднялась со стула, и я машинально отметил, как она двигается: ни одного лишнего движения, ни одного случайного звука.
Она подошла к кровати и села на край. Не в ногах, не на безопасном расстоянии, а прямо рядом, в полуметре от моего бедра. Матрас просел под её весом, и меня чуть качнуло в её сторону.
Близко. Определённо ближе, чем требовалось для светской беседы.
— Ты идиот, — тихо произнесла она.
— Оу. Мы сразу перешли к комплиментам? Даже без «привет, как себя чувствуешь, рада что не помер»?
— Ты должен был умереть.
— Это я уже слышал сегодня, — я поудобнее устроился на подушке. — От целителя. Он тоже считает, что я нарушил какой-то фундаментальный закон мироздания, продолжая дышать. Вы случайно не коллеги? Может, учились где вместе? Просто подозрительное совпадение формулировок.
Мира проигнорировала мой сарказм. Она смотрела на меня своими жёлтыми глазами, и там, в глубине, что-то происходило. Что-то, от чего мне расхотелось шутить.
— Я повидала много «благородных» людей за свою жизнь, — сказала она медленно, будто каждое слово приходилось выуживать откуда-то издалека. — Лордов в бархатных камзолах. Рыцарей в сверкающих доспехах. Магов с печатями до самых плеч. Все они любили произносить красивые речи. Про честь. Про долг. Про защиту слабых и невинных.
Она замолчала, и я видел, как дёрнулся её хвост. Коротко, резко, будто от укола.
— Но они все находили причину остановиться. Всегда. Каждый раз. «Слишком опасно». «Слишком много риска». «Мы сделали всё, что могли». Благородство — отличная штука, пока за него не приходится платить. А когда приходится счёт, когда нужно отдать что-то своё, кровь там или здоровье, все эти прекрасные люди вдруг вспоминают о важных делах в другом месте.
— Ну, в их защиту скажу, что важные дела действительно иногда случаются…
— Но не у тебя… — перебила меня Мира.
Это прозвучало так, будто она сама не могла в это поверить. Будто я был головоломкой, которая никак не складывалась в понятную картину.
Она подалась ближе, и её рука легла мне на грудь. Пальцы коснулись новой кожи там, где ещё позавчера было месиво из ожогов и волдырей, и я почувствовал, как они подрагивают. Еле заметно, но я был достаточно близко, чтобы различить.
— Я видела тебя там, — продолжила она тихо. — Видела, как ты падал и вставал. Падал и вставал. Снова и снова. Когда ноги уже не держали. Когда руки висели как плети. Когда любой нормальный человек давно лежал бы в грязи и благодарил богов, что ещё жив. А ты поднимался и шёл обратно. В огонь. За ними.
Её пальцы очертили линию одного из шрамов. Того, что тянулся от ключицы к рёбрам.
— Я не понимаю тебя, — сказала она, и в голосе было что-то похожее на растерянность. — Пытаюсь и не могу. Ты не укладываешься ни в одну схему, которую я знаю.
Я мог бы сказать что-нибудь умное. Объяснить свои мотивы, разложить по полочкам, завернуть в красивые слова про долг и справедливость. Наверняка получилось бы убедительно. Может, я даже сам бы поверил.
Но не хотелось. По крайней мере, не сейчас.
— Может, и не надо понимать, — сказал я. — Может, некоторые вещи нужно принять и всё?
Она смотрела на меня долго, не мигая. Зрачки расширились, почти съев радужку, и я заметил, что её дыхание изменилось. Стало чаще, глубже.
Так, Артём. Ты нормальный человек. И тебя совершенно точно не должна привлекать женщина, которая технически является большой кошкой. Это как минимум странно, как максимум — повод для неловкого разговора с будущим психологом. Если в этом мире есть психологи. А если нет, то придётся разбираться с этим самому, что ещё хуже.
И тут я услышал звук.
Сначала я решил, что показалось — может, муха где-то жужжит, или водопроводные трубы гудят, или у соседей кот застрял в форточке и теперь жалуется на судьбу. Но звук шёл не снаружи и не из труб. Он шёл от неё, откуда-то из груди, низкий и вибрирующий, на самой грани слышимости.
Она мурлыкала.
Тихо, непроизвольно, как сытая кошка у камина. Только вот она была не кошкой, а смертоносной химерой. И она сидела на моей кровати, касалась моей груди кончиками пальцев и мурлыкала, глядя на меня глазами, в которых почти не осталось жёлтого.
Забавная ситуация, если вдуматься. Смертоносная химера сидит на моей кровати, касается моей груди и мурлычет, как домашняя кошка. Интересно, что бы сказал на это папочка. Наверное, что-нибудь про честь рода и недопустимость подобных связей.
Хотя нет, стоп. Это я про нормального отца говорю. А зная Родиона Морна, он бы скорее прикинул политические выгоды первого в истории брака между человеком и гепардой. Какие связи это открывает, какие союзы укрепляет, сколько голосов в Совете можно выторговать за такой прецедент.
Так что Мире ещё повезло, что она не из знатного рода. А то ходила бы сейчас с кольцом на пальце и недоумением в глазах, гадая, как её угораздило стать графиней Морн. Бррр…
— Если бы я была человеком… — начала она, и голос у неё дрогнул.
А потом она услышала себя, и это было как наблюдать за человеком, которому на голову вылили ведро ледяной воды. Глаза распахнулись, уши прижались к черепу, и мурлыканье оборвалось на полузвуке, резко, будто кто-то захлопнул дверь.
Она отдёрнула руку так, словно моя грудь вдруг раскалилась докрасна. Вскочила на ноги, сделала два быстрых шага назад, потом ещё один, и вот она уже стоит у окна спиной ко мне.
Хвост метался из стороны в сторону как бешеный маятник.
Я смотрел на её спину и думал, что надо бы что-то сказать. Как-то разрядить ситуацию. Пошутить там, или спросить, всё ли в порядке, или притвориться, что ничего не заметил. Что-нибудь.
Проблема в том, что в моей прошлой жизни не было курсов по теме «Что говорить женщине-гепарде, которая только что мурлыкала на тебя и теперь делает вид, что за окном внезапно появилось что-то невероятно интересное». Упущение, конечно. Надо будет написать учебник, когда всё закончится.
И озаглавить как-нибудь броско:
Первая глава:
Вторая:
Третья:
Я уверен, что это будет бестселлером. Ну а дальше по классике — известность, популярность, мешки с золотом и толпы поклонниц, умоляющих об автографе на груди. Правда, учитывая тематику книги, поклонницы могут оказаться несколько… пушистыми. И с когтями. Что, в общем-то, возвращает нас к главе номер три.
В общем, сейчас ничего умного в голову не приходило. А глупое говорить не хотелось.
Поэтому я просто откинулся на подушку и уставился в потолок. Привет, Петя. Как поживает твоя трещинка? Всё ещё на месте? Отлично. Хоть что-то в этом мире стабильно.