Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 2 (страница 3)

Само здание выглядело так, будто его забросили лет двадцать назад и с тех пор сюда не заходила ни одна живая душа. Приземистое, двухэтажное, из почерневшего от времени кирпича. Крыша провалилась в нескольких местах, и сквозь дыры виднелось небо. Окна заколочены досками, а стены покрылись таким слоем грязи и копоти, что определить первоначальный цвет было решительно невозможно.

Вокруг здания валялся мусор, битые бочки, какие-то ржавые конструкции непонятного назначения. Крапива вымахала в человеческий рост и подступала к самым стенам, будто пыталась поглотить постройку и утащить её обратно в землю.

Отличное место для тайного убежища. Если враги тебя и найдут, то сначала задохнутся от запаха, потом заблудятся в крапиве, а потом провалятся сквозь гнилой пол. Идеальная защита, если подумать.

— Отбивает нюх, — сказала Мира, будто прочитав мои мысли. Она подошла к стене и отодвинула доску, за которой открылся узкий лаз. — Поэтому я его и выбрала. Ни одна ищейка не возьмёт след.

Мы протиснулись в лаз один за другим. Марек шёл последним и задвинул доску на место так аккуратно, будто делал это не в первый раз.

Внутри было темно, сыро и воняло ещё сильнее.

Если снаружи запах просто бил в нос, то здесь он обволакивал со всех сторон, забивался в горло, оседал на языке. Я чувствовал его вкус, и вкус этот был отвратительным, как будто кто-то смешал тухлую капусту с медным купоросом и заставил меня это лизнуть. Глаза слезились, и первые несколько секунд я вообще ничего не видел, только смутные очертания стен и какие-то нагромождения в углах.

Потом Мира зажгла масляную лампу, и жёлтый свет выхватил из темноты небольшое помещение.

Подвал. Низкий потолок с выступающими балками, каменный пол, покрытый чем-то, о чём я предпочёл бы не думать. Вдоль одной стены лежали тюфяки, накрытые старыми мешками, и выглядели они так, будто в них уже кто-то умирал, причём не один раз. В углу громоздились какие-то ящики, мешки и свёрнутые верёвки.

Грубый стол в центре комнаты был завален бумагами и картами. Я разглядел схему города, испещрённую пометками красным и чёрным. Какие-то списки, написанные мелким убористым почерком. Несколько свитков, перевязанных бечёвкой. Чернильница, перья, огрызок свечи в жестяной плошке.

На стене кто-то прибил ещё одну карту, побольше. Вся северная граница Империи, от моря до гор, и на ней десятки точек, соединённых линиями. Красные кружки, чёрные крестики, стрелки в разные стороны. Возле одного из кружков, того, что обозначал Рубежное, мелким почерком было выведено: «Засыпкин, магистрат. Транзит».

Любопытно. Я-то думал, что связался с местным жуликом средней руки, а оказалось, что жулик этот часть чего-то куда более масштабного. Целая сеть, и наш лысый друг в ней даже не самый крупный узел. Что ж, тем интереснее будет разматывать этот клубок.

В другом углу обнаружился целый арсенал: ножи разных размеров, моток тонкой проволоки, несколько флаконов с чем-то тёмным, аккуратно сложенная одежда тёмных тонов. Всё разложено по местам, всё под рукой, всё готово к использованию в любую секунду.

Уютно тут. Прямо как дома, если твой дом — крысиная нора в заброшенной красильне, а ты — профессиональный убийца на задании.

Видно было, что Мира обжилась здесь уже давно. Несколько недель, не меньше. Тропинки протоптаны в пыли на полу, вещи разложены с той особенной аккуратностью, которая бывает у людей, привыкших жить на бегу. Ничего лишнего, ничего для красоты, только то, что нужно для работы и выживания.

И при этом на столе, рядом с картами и списками, лежала маленькая фигурка из дерева. Птичка какая-то, грубо вырезанная, с облупившейся краской. Детская игрушка, которой здесь совершенно не место.

Я посмотрел на Миру, потом на фигурку, потом снова на Миру.

Она перехватила мой взгляд и ничего не сказала. Просто отвернулась и начала доставать что-то из мешка у стены.

Ладно. У всех свои секреты.

— Садись, — Мира кивнула Соловью на ближайший тюфяк. — Рану нужно обработать.

— Да ладно, царапина, — Соловей отмахнулся с видом человека, которому дыры в спине не впервой. — Я и не такое хаживал. Однажды в Южном порту мне копьём пропороли бок, так я ещё три дня потом…

— Садись.

Она сказала это негромко, без нажима, но Соловей осёкся на полуслове и сел. Просто взял и сел, без возражений, без своих обычных шуточек про «до свадьбы заживёт» и «бабы любят шрамы».

Интересная девушка. Очень интересная. И, судя по тому, как быстро заткнулся Соловей, он тоже это понял.

Мира достала из мешка небольшой флакон с чем-то густым и тёмным. По запаху я сразу понял, что это не дешёвка с рыночного лотка: травы, какие-то эфирные масла, и под всем этим что-то ещё, металлическое и странное. Алхимия. Настоящая, качественная алхимия, за которую в столице берут столько, что на эти деньги можно месяц жить в приличной гостинице, каждый вечер ужинать мясом и ещё останется на девочек.

— Снимай броню, — велела Мира. — И рубашку под ней.

— Ух ты, — Соловей расплылся в ухмылке, — только познакомились, а уже раздеваешь. Я, конечно, не против, но обычно дамы хотя бы имя для начала спрашивают.

Мира молча смотрела, как он возится с застёжками кольчуги, шипя сквозь зубы при каждом движении. Когда броня наконец упала на пол, а следом полетела пропотевшая рубашка, она окинула его взглядом с головы до ног: засохшая кровь на боку, щетина трёхдневной давности, и торчащий из спины обломок древка.

— Я бы обязательно спросила, если бы собиралась запомнить.

Соловей открыл рот, закрыл, потом хмыкнул с чем-то похожим на уважение.

В тусклом свете лампы я увидел его спину.

Шрамов там было столько, что они наползали друг на друга, как черепица на крыше. Старые перемежались со свежими, побелевшие от времени соседствовали с ещё розовыми, а через всю лопатку тянулся длинный след от меча, рядом с которым красовалась пара круглых отметин от арбалетных болтов.

Парня дырявили с завидной регулярностью, и он каждый раз выживал. Это о чём-то да говорило.

А поверх всего этого великолепия красовалась свежая дыра, из которой торчал обломок древка. На фоне остальных она смотрелась почти скромно, как новый постоялец в переполненной гостинице.

— Впечатляет, — сказала Мира, склонившись над раной. В голосе не было ни восхищения, ни отвращения. Просто констатация факта.

Соловей приосанился, насколько это возможно, когда сидишь голый по пояс и тебе ковыряются в спине.

— Двадцать пять лет на службе, — сообщил он с плохо скрытой гордостью, выпятив грудь и расправив плечи. — Каждый шрам это история. Вот этот, например…

Он изогнулся, пытаясь ткнуть большим пальцем себе за плечо, и чуть не свалился с тюфяка.

— … от поединка с тремя наёмниками в Южном порту. Три здоровых лба, все с мечами, а я только из таверны, выпивший слегка, и без доспехов, в одной рубашке. И они думали, что легко со мной справятся, потому что я был навеселе, да и хромал после той истории с лошадью, но я им показал…

— Мне не интересно, — перебила Мира, не отрываясь от раны.

Она говорила это тем же ровным тоном, каким сказала бы «на улице темно» или «в этом углу паутина». Без попытки обидеть или поставить на место. Просто информация: твои истории меня не интересуют.

Соловей моргнул, явно не ожидавший такого поворота, но сдаваться не собирался.

— … показал, что опыт важнее молодости! Первого я уложил за три удара, просто раз-два-три, и он уже на земле. Второй попытался зайти сбоку, но я его встретил локтем в челюсть, а потом…

— Рана глубокая, но чистая.

Мира подняла голову и посмотрела на меня, полностью игнорируя Соловья, который продолжал что-то бубнить про наёмников. Её янтарные глаза блеснули в свете лампы, и я снова подумал о том, как странно она выглядит: кошачья морда с хищными чертами, а взгляд холодный и расчётливый, совсем человеческий.

— Мазь затянет за несколько часов. К утру сможет драться.

— Эй! — Соловей возмущённо обернулся, забыв, что ему мажут спину, и зашипел от боли. — Я тут рассказываю! Самое интересное пропустишь, там ещё погоня была, и баржа с контрабандой, и…

— Я слышу, — ответила Мира, возвращаясь к обработке раны. Её пальцы двигались быстро и уверенно, размазывая тёмную мазь вокруг раны. — Не слушаю, но слышу.

На лице Соловья отразилась сложная борьба между уязвлённым самолюбием и пониманием того, что спорить с этой женщиной бесполезно. Самолюбие сопротивлялось отчаянно, но в итоге проиграло с разгромным счётом.

— Жёсткая ты, — буркнул он наконец, скривившись то ли от мази, то ли от уязвлённой гордости.

— Практичная.

— И холодная.

— Эффективная.

— И вообще…

— Не дёргайся, а то криво заживёт.

Рядом со мной раздался звук, который я не сразу опознал. Что-то среднее между кашлем и сдавленным смешком. Я повернул голову и увидел, что Марек стоит у стола, скрестив руки на груди, и на его каменном лице играет тень улыбки.

— Чего? — Соловей уставился на него, нахмурившись.

— Ничего, — Марек пожал плечами, но улыбка никуда не делась. — Просто впервые за двадцать лет вижу, как тебя так качественно отшивают. Обычно ты хотя бы до середины истории добираешься, прежде чем пошлют.

— Меня не отшивают! — Соловей возмущённо выпрямился, забыв про рану, и тут же скривился от боли. — Я просто… она просто… мы просто разговариваем!