Сергей Оксанин – Клуб самоубийц (страница 26)

Аудитор еще раз отметил тяжелое, наверняка теплое пальто и ответил:

– С удовольствием.

Они вышли на улицу и не спеша двинулись в сторону центра.

– Скажите, Георг, в кабинете вашего полковника кто-нибудь когда-нибудь оставался один?

– Вы задаете мне тот же самый вопрос, который интересовал следователя. Поэтому я вам отвечу то же самое. Да, в тех случаях, когда кто-то приходил на игру раньше, а кто-то позже. Тогда полковник выходил на лестницу встречать гостя, и тот, пришедший ранее, оставался на несколько минут один. Но на несколько минут. Правда, был один случай, когда в кабинете без присмотра один гость оставался достаточно долго. Следователь настоял, чтобы я назвал его. Назову и вам. Это владелец конного завода. Когда полковник уже знал об окончательном диагнозе, то предложил членам клуба избрать нового председателя. Они избрали хозяина конного завода. Полковник с ним договорился перед следующей игрой встретиться пораньше, чтобы он смог передать дела – лицензию на частный клуб, отчеты. А когда они вдвоем сидели в кабинете, к нам в сад вломились пожарные. Им кто-то позвонил из телефонной будки напротив нашего дома и сказал, что над крышей виден дым. Тогда полковник вышел к ним, долго их убеждал, что это ложная тревога, потом попросил меня провести их быстро по дому, чтобы они сами во всем убедились, а сам вернулся в кабинет. Все.

– А брат – он оставался в кабинете один?

– Этого я не могу вам сказать. Это семейные дела. Поймите меня правильно. Я за ними всеми присматривал, когда они были еще детьми.

«Хранитель приватсфэре», – подумал Пе́трович. Но если такой же ответ услышал Шнайдер, то наверняка догадался, что брат оставался в кабинете один. Потому что, если такого не было, дворецкий бы однозначно сказал нет[45].

– Понимаю. Тогда скажите мне вот еще что, – этот вопрос выскочил сам по себе откуда-то из подсознания, – а не замечали вы у ваших гостей такой привычки – поднимать бровь?

Дворецкий остановился и с интересом посмотрел на собеседника:

– Наконец вы задали вопрос, который не задавал следователь. Дайте вспомнить.

Он сосредоточенно замолчал, и собеседники пошли дальше. Наконец дворецкий остановился:

– Нет, не припоминаю. Кроме одного члена клуба, но у него правая бровь всегда приподнята. Потому что он носит монокль. Видите, молодой человек, какого уровня у нас бывали гости. Много ли вы сегодня встретите господ в монокле? И этот уровень всегда оставался таким. Кандидат в клуб мог быть принят только единодушным согласием его членов.

– И много было таких, кто получил такое согласие?

– На моей памяти только трое.

– Скажите, – опять неожиданно для себя спросил Пе́трович, – а молодой человек ездил когда-нибудь в Рейнензиштадт?

– Да. Ездил два раза.

– Один или в компании?

– Я не спрашивал. Просто он говорил мне, что собирается туда, и просил подготовить дорожный саквояж.

«Про Офелию спрашивать не буду, – подумал Пе́трович. – Даже если он что-то знает, то все равно не скажет». Но можно (он вспомнил рассказ Влада) спросить по-другому:

– Скажите, а он часто выезжал на машине?

– Обычно раз в неделю. Вечером. Да, и в Рейнензиштадт он один раз тоже ездил на машине.

Значит, юноша ездил на озеро с клубом поездом, а в другой раз возил туда Офелию.

– А он поздно возвращался на машине?

– За этим следил его отец. В семье были строгие порядки.

– Но все-таки вы же должны были слышать шум приехавшей машины?

– Молодой человек, если я слышу шум приехавшей машины, значит, молодой хозяин – дома. И мне не о чем беспокоиться. Тем более смотреть на часы.

«И здесь все понятно, – понял Пе́трович. – Значит, парень приезжал под утро».

Дворецкий остановился и осмотрелся. Они вышли на дворцовую площадь.

– Вы знаете, – дворецкий повернулся к собеседнику, – а мне в детстве довелось видеть императора. На этой самой площади. Военный парад, оркестр. Пойдемте обратно. Прошлого уже не вернешь, а у нас как раз получится прийти вовремя.

Тезки молча двинулись в обратный путь.

– Скажите, а в каком настроении вернулся, как-то непривычно это говорить – молодой хозяин – после автомобильной прогулки в Рейнензиштадт?

Дворецкий очевидно насупился, но, подумав, ответил:

– В плохом. Он вернулся поздно ночью. Точнее, под самое утро. Это было как раз незадолго до несчастного случая.

– Деньги?

– Не думаю. Если вас интересует, играл ли он в казино, то сразу отвечу – нет. Что касается карт… Он понимал, карты – это не умение играть, а умение держать себя в руках. Сообразно своему положению в обществе. И что уровень клуба для него пока слишком высок, а уровень «Трумпфа» – слишком низок.

– А откуда вы знаете про «Трумпф»? Вы же наверняка не игрок.

– В обязанности дворецкого, молодой человек, входит не только присмотр за домом, но и за молодыми хозяевами. Я же сегодня сопровождаю Кристину.

Они уже подходили к школе, когда Пе́трович догадался. Он сопровождал, нет, скорее забирал из «таможни» младшего брата Кристины. Когда тот проигрывался и звонил брату прислать Георга с деньгами оплатить проигрыш и отвезти домой. Поэтому последний вопрос прозвучал сам собой:

– Георг, а вы часто садитесь за руль?

– Я и сегодня за рулем. Машина припаркована за углом.

Озеро

Щебетание Любляны не мешало думать, равномерный стук колес словно устаканивал информацию, полученную накануне. Гай Фокс – таинственный любовник Офелии. Она же – протеже шулера для мальчика. Нет, Гертруда, ты была не права. Это не он, а она его бросила. После автомобильной поездки туда, куда мы сейчас едем с Любляной на поезде. Действительно, дьявольский план. К воскресным рассуждениям добавились очень существенные детали. Девочка с подачи шулера раскочегаривает мальчика и бросает его. Психиатр рекомендует ему поиграться с пистолетом у зеркала. А брат, проигравшийся в «таможне» шулеру, кому же еще, и не знающий о завещании в пользу клуба, подкладывает пулю, с подачи того же шулера, чтобы получить наследство. И сказать шулеру гневное «нет» он не может, потому что у шулера информация от психиатра о клептомании. И что в министерстве могут узнать, куда у них пропадают бумажники.

А за всем этим стоит Гай Фокс, бывший актер, ныне владелец офшоров на острове Мэн и Кайманах.

Доктор Шнайдер, думаю, что все это потянет на заключение братьев Клемен. Но вряд ли что-то тебе даст. Потому что все это доказать невозможно. Мы даже не знаем, есть ли тот, Седой, в списках клуба. Раз Курт вчера так резво выскочил за мной, значит, он знает, кто такой Седой на самом деле. И громила может пускать Седого в клуб незаметно: секретарь сидит в своем кабинете, а там мало ли кто ходит по коридорам. Как это будет выглядеть на суде? «Доктор Пе́трович, по информации, полученной от секретаря и охранника клуба, ни один из его членов не подходит под ваше описание. И никто лишний в списках не значится».

Конечно, можно проследить за служанкой, но Шнайдер же не будет устанавливать наблюдательный пост в церкви. К тому же мы не знаем, как на самом деле выглядит Гай Фокс.

Пе́трович представил себе, как присяжные выслушивают всю эту невероятную историю и перешептываются между собой: аудитор и следователь переначитались исторических и детективных романов. И – посмеиваются. Потому что у них перед глазами будут два непреложных факта – отпечатки пальцев, оставленные Рамоном, и хозяйственная связка с ключом от сейфа, оставленная Кристиной. Сговор в содействии совершению самоубийства.

Так что мы с тобой, доктор Шнайдер, останемся при своих. Ты – с несчастным случаем на вокзале и сговором твоего жокея с подругой, а я – с рассказом юной развратной выдумщицы, который наверняка уже записан и дожидается своего часа в сейфе, может быть, на острове Мэн, а может, и здесь.

Кондуктор объявил, что поезд прибывает в Рейнензиштадт. Они вышли из вагона, и Любляна (пошли быстрее к озеру) потянула его за руку. Но он удержал ее. Ему хотелось немного постоять на этом перроне. Фридрих Хиршбюль, ты нашел концы в деле цементного завода и был готов передать эти данные в министерство юстиции. Но ты не знал, что там, в Восточной Европе, была пустышка, за которой стоял тот самый фонд, в клуб которого ты записался от своего человеческого отчаяния. И что на этом перроне тебя уже ждут.

Вопрос только: кто тебя ждал? Шулер или Курт? А может, и сам Гай Фокс? Нет, он сидел в уютном кресле и ждал отчета священника. Отца Бонифация. Смотрящего.

Пе́трович тряхнул головой – опять спешишь. Подожди до пятницы. Будут данные о покупателях приборов, будет информация и от министерства юстиции Ее Величества.

Они с Любляной шли по пляжной гальке. На озере то тут, то там виднелись рыбацкие лодки. Какую-то из них взял в свой последний прокат Фридрих Хиршбюль. А где-то здесь, на пляже, Гай Фокс аккуратно раскладывал пальто и засовывал в его карман предсмертную записку Ганса Бауэра. Пе́трович невольно оглянулся: а не подкарауливает он его за теми прибрежными скалами, чтобы столкнуть в воду?

Они вернулись в город и пошли к «Гранд-отелю»: наступало время обеда. Пе́трович оглядел массивные позолоченные своды: а вы, наверное, слышали – «папенькин сынок, ты даже не можешь остаться со мной на всю ночь, так что езжай к своему папочке».

На обратной дороге его потянуло в сон. Любляна заботливо (сиеста – это святое) скатала свой шарф и подложила ему под голову. Ему опять приснился кошмар: Оле-Лукойе протягивает ему билет. «Зачем? Я только что вернулся из Рейнензиштадта». – «А это не на поезд, а в театр. У нас сегодня Шекспир. Гамлета играет юный член клуба, а Клавдия, убийцу, – наш массовик-затейник».