Сергей Огольцов – Сласти на рассвете (страница 7)
И уже совсем поздно, звякнула клямка калитки. Послышался весёлый голос матери, и Сашка с Наташкой забежали во двор.
Я рванулся навстречу им, разрываемый радостью и обидой:
— Ну где же вы были?!
— В гостях у Дяди Вади, — сказала мать. — А ты что это такой?
Взрыднув, я сбивчиво забормотал про сыновей медведицы и двадцать копеек, потому что не мог объяснить, что мне на целые полдня пришлось остаться круглым сиротой, лицом к лицу с жизнью без всяческой семьи.
— Мог бы попросить деньги у Тёти Люды.
— Да? Я спросил, где вы, а она говорит, глаза б её на меня не смотрели.
— Что?! А ну, идём в хату!
Дома она скандалила с сестрой, а Тётя Люда отвечала, что всё это брехня, и что она сказала только, что и меня бы не видела, если б я к ней не подошёл. Но я упорно повторял свою брехню.
Мать и Тётя Люда кричали друг на друга всё громче и непонятнее. Баба Катя пыталась их урезонить: «Да, перестаньте, стыд перед людьми! Соседи слышат, на улицу слышно!»
Наташа, Саша, Ирочка, и Валерик, с глазами круглыми от страха, толпились в двери между кухней и комнатой, где Дядя Толик и отец сидели, молча супясь на ящик телевизора в углу…
Так совершилась вторая моя подлость в жизни — возвёл напраслину, оклеветал свою, ни в чём не повинную тётку. И хотя её ответ на мой вопрос, я истолковал именно так, как изложил позднее матери, всё ж, после тёткиных разъяснений, я мог бы признать, да, именно так она сказала. Но нет, не признался в подлой лжи.
Утаённая ложь наполняла меня раскаянием (также невысказанным), чувством вины за громкий скандал в хате. Я оказался кругом виноват — перед Тётей Людой с её детьми, перед матерью, которую обманул. Да вообще перед всеми, вплоть до Жульки, что я такой рохля — разнюнился: «Ах, папы-мамы нет дома! Остался один-одинёшенек!»
Моё раскаяние не высказалось, не облегчилось признанием, потому, что нас, героев того времени, не учили просить извинения.
Да, иногда в кино мог услышать, как это делается, в каком-нибудь зарубежном, но киностудия им. Горького не акцентировала подобные моменты.
Поэтому в жизни, если толкнёшь случайно, наступишь, или ещё там что, нечаянно, то: «Звыняй, шо мало!» — За глаза хватало. Ну, типа: видишь, я ж заметил же ж.
Весь этот шум из ничего положил начало медленному, как рост сталагмита, неприметному процессу моего отчуждения и превращения в «отре́занный ломо́ть», как зачастую диагностировал отец.
Я начинал жить отдельной, собственной жизнью, хотя, конечно, не чувствовал этого и не осознавал, а просто жил себе и всё тут…
~ ~ ~ кентаврожитие
Мать с Тётей Людой быстро помирились, после того, как Тётя Люда показала ей правильную ноту при исполнении новомодной песни «Всюди буйно квiтнє черемшина».
К тому же, со своей работы она приносила продукты, которых нигде не купить. Выбор товаров на магазинных полках не ломил их чрезмерным обилием. Всё более-менее стоящее продавалось из-под прилавка и исключительно нужным людям, у которых и тебе придётся что-то попросить. Ну, и родственникам работников торговли кой-что перепадало, по государственным расценкам…
Тёть Люда так смешно рассказывала про обеденные перерывы у них в магазине.
Как запрут на засов входную дверь с улицы Ленина, то все продавщицы сходятся в раздевалку, и — начинают хвастать, у кого, что вкусненького в литровой банке с обедом, который принесла из дОму в этот день.
Сравнивают, у кого как пахнет, обсуждают у кого смотрится лучше, рецептами делятся.
Завмаг, та отдельно ест, в своём кабинете, но дверь нараспашку держит, и когда у неё на столе зазвонит телефон, она трубку снимет — да? вам кого? — а потом кричит, через коридор, чтоб в раздевалке услышали.
Ну, вызванная бегом-бегом в кабинет, потом обратно… Но всё равно, от её вкусненького осталось уже на донышке.
Лучше один раз лизнуть, чем сто раз взглянуть, пральна?
Но одна у них там есть, вот же сучка хитрая! Завмаг ей покричит «к телефону!», так эта зараза, не спеша так, подымется, делает «хырк!» и в свою банку «тьфу!», и — пошла, даже не огля́нется.
И хоть полчаса там по телефону говорит, никто даже не глянет на её обед. Йехк!
. .. .
Мать тоже устроилась работать в торговле, на должность кассира в большом Гастрономе № 6 возле Вокзала. Но через два месяца у неё там случилась большая недостача.
Она очень переживала и повторяла всё время, что не могла так ошибиться. Наверное, кто-то из работников магазина выбил чек на крупную сумму, пока она вышла в туалет, а кассовый аппарат запереть забыла.
Пришлось продать пальто отца, из чистой кожи, купленное ещё в бытность на Объекте.
После этого мать трудилась в одиночку, в торговых точках, где нет подозрительного коллектива, а только она одна — в ларьках Городского Парка Отдыха, рядом с Площадью Мира, в них продают вино, печенье, сигареты, пиво разливное…
~ ~ ~
В конце лета в хате снова состоялся скандал, но в этот раз шла не разборка между сёстрами, а между мужем и женой.
А всё из-за грибов, которые Дядя Толик привёз из лесу, в кульке из газеты. Не очень-то и много, хотя на суп хватило бы.
Этот свёрток раздора, Дядь Толик аккуратно обвязал и положил в сетку, чтобы повесить на руль «Явы» и не растерять по дороге.
Но дома, вместо благодарности, Тётя Люда устроила ему бучу, как увидала, что газета обвязана бретелькой от лифчика.
Напрасно Дядя Толик твердил, что подобрал в лесу эту «паварозку хренову», Тёть Люда всё громче и громче ему объявляла, что она не вчера родилась, и пусть ей покажут лес, где на кустах лифчики растут, и нечего из неё дуру делать…
Баба Катя уже не пыталась утихомирить дебаты сторон, и только смотрела вокруг себя грустными глазами.
(… и это стало уроком сразу для двоих — Дядя Толик никогда больше не привозил домой грибы, а я усвоил слово «бретелька»…).
Но Тётя Люда, развивая выгодность момента, попыталась даже вообще отменить выезды Дяди Толика на рыбалку. И тогда уже он начал повышать голос до тех пор, пока не нашёлся компромисс — ему позволено и дальше увлекаться рыбной ловлей, но при условии, что на рыбалку он берёт с собой меня.
Так что в последующие два-три года, с весны до поздней осени, каждый выходной, с парой удочек и спиннингом, примотанными к багажнику его «Явы», мы закатывались на рыбалку.
. .. .
Основной театр рыбацких действий в наших вылазках сосредоточился на Сейму. Всякий раз — новое место вдоль его неизменно живописных берегов.
Случались рейды и на далёкую Десну тоже, но это не менее 70 км в один конец, и туда приходилось выезжать затемно…
Обгоняя треск собственного мотора, неслась «Ява» по городу, мирно похрапывающему в безмятежном сне. Все, поголовно, — в объятиях Морфея, ГАИшникам снится погоня, но и они упорно дрыхнут…
Одолев 30 км лотков и колдобин Батуринского шоссе, мы вырывались на Московскую трассу, где Дядя Толик порою выжимал из Чехословацкого мотора 120 км в час…
Когда мы сворачивали на полевые дороги, «Ява» сбавляла ход и рассвет начинал настигать её.
Я сидел сзади, охватив бока Дяди Толика руками, засунутыми в карманы его мотоциклетной куртки искусственной кожи, чтобы они вконец не задубели под встречным ветром.
Ночь вокруг мало-помалу превращалась в сумерки, края лесополос между полей прочерчивались уже чёрно-отчётливыми сгустками.
Небо светлело, в нём начинали различаться обрывки облаков. Их продрогшая бледность смущённо розовела под охальным лапаньем лучей, тянувшихся через всё небо. Поймали момент, когда их наглость не замечается замешкавшимся за горизонтом солнцем…
От этих перемен и дух захватывающих видов, вскипал, бурлил по горло восторг не меньший, чем от скоростной езды…
. .. .
Обычно мы ловили на червей из огородных грядок, но однажды продвинутые ветераны рыбной ловли присоветовали Дядь Толику попробовать личинки стрекозы.
Эти фигнюшки живут под водой, в глыбах глины, подмытой течением из обрывистых берегов, и рыбы устраивают бои без правил, за право лично заглотить крючок с личиночной наживкой. Ну, или типа того…
Мы выехали на берег в предрассветных сумерках. «Ява» откашлялась и смолкла. Сонно поплескивала река, испуская полупрозрачно туманистые клочья пара, плывущие над водой.
Дядя Толик негромко объяснил, что планом операции именно мне предусмотрено вытаскивать те глыбы глины.
Одна лишь мысль, что предстоит окунаться в тёмную, — окутанную сумраком ещё не миновавшей ночи, — воду, послала мороз в бег трусцой по моей испуганно подрагивающей коже. Брр!
Однако любишь кататься — люби и личинок доставать. Я разделся и, по совету старшего, сразу нырнул под воду.
Ух-ты! Оказывается, в воде куда теплее, чем в сырой промозглости утра на берегу. Я подтаскивал скользкие глыбы из реки, а Дядя Толик разламывал их, у самой кромки воды, и выколупывал личинок из туннелей, которые они навертели в глине, чтобы там жить.
Когда он сказал, что уже хватит, мне жутко не хотелось покидать неторопливо струящееся тепло…
Но всё равно — налицо неоспоримый факт вопиющей эксплуатации несовершеннолетнего труда, и эксплуататор понёс заслуженное возмездие, в тот же день. Некоторые вопиющести просто нельзя откладывать в долгий ящик…
Из всех снастей, Дядь Толик тормознул своё предпочтение на спиннинге. Резким взмахом, он посылал блесну булькнуть как минимум посреди реки, а затем принимался стрекотать катушкой, дёргать хлыст и менять зигзаги курса кувыркливо мчащей под водой приманки.