Сергей Огольцов – Сласти на рассвете (страница 3)
И скоро приедет Саша Родионенко, он же Радя, из Города, куда недавно переехал со своими предками, но не перестаёт учиться в нашей школе.
Да не ори ты! Вот, приедет Радя, он подтвердит, в Городе наверняка знают.
Я помнил полёт Гагарина. Или как вскоре после него, Герман Титов летал по орбите весь день, а вечером сказал: «Всем спокойной ночи. Я иду спать».
И отец восторженно хихикнул и сказал настенному радио: «Во дают!»
Наши космонавты всегда были первые, а мы, младшеклассники, криком доказывали друг другу, кто из нас первым услыхал объявление по радио про полёт Поповича, или Николаева, или первой женщины-космонавта Терешковой…
Саша Родионенко приехал, но ничего не подтвердил. Значит — это правда. А программа Время вовсе не ошиблась.
И солнце померкло в трауре…
Космонавт Владимир Комаров…
В спускаемом модуле…
При входе в плотные слои атмосферы…
Погиб…
~ ~ ~
Потом приехал отец, а следом, неделей позже, контейнер с нашими Объектными вещами прибыл на Товарную станцию. Оттуда бортовой грузовик привёз его к воротам Нежинской № 19.
Их разложили по всему двору. От ворот до погребника Пилюты: и шкаф, с зеркалом на двери, и раскладной диван-кровать, и два кресла с подлокотниками под жёлтым лаком, и телевизор, и всякую другую утварь. Прибыл также старомодный диван с дерматиновой спинкой, который в хату даже и заносить не стали, — некуда.
(…все мои чувства уместимы в пару слов — «бескрайний ужас», именно туда ввергает их одна только мысль: как смогли десять человек — (две семьи плюс общая Баба Катя) — годами размещаться и жить в одной кухне и одной комнате?
Но я в те годы ни о чём таком не думал, потому что, раз это наш дом, и мы живём, как живём, то по-другому и быть никак не может. Всё идёт как надо, живу я тут, вот и всё, что ж непонятного?…)
На ночь, мы с братом укладывались на раскладном диване, в ногах у нас — Наташа, поперёк.
Свои ноги она выпрямляла на стул, придвинутый вплотную. Наши, мои и Сашкины, приходилось подтягивать чуть ли не до подбородка, не то сестричка разбурчится в темноте, начнёт стучать родителям (они на своей кровати под стеной напротив), что мы брыкаемся.
Ничего себе, а?! Сама может тянуть ноги сколько душе угодно, а если предлагаю местами поменяться — ей со мной, так она только носом крутит…
Семья Архипенко и Баба Катя спали на кухне…
. .. .
Параллельно Нежинской, метров через триста, шла улица Професийная. Улица с одной только стороной.
Вместо второй протянулась бесконечная стена из высоких бетонных плит, оборонявших Конотопский Паровозо-Вагоно-Ремонтный Завод. Однако в естественном межчеловеческом общении, это аномально бесконечное название подменялось кратким и благозвучным КаПэВэРЗэ.
Именно завод (когдатошние Механические Мастерские) стал причиной факту, что окраинная часть Конотопа, лежащая до Путепровода-Переезда наименовалась Посёлком КПВРЗ. В просторечии кратче, — «Посёлок».
По ту сторону Завода, такая же плито-бетонная стена отделяла его от множества железнодорожных путей Конотопской Пассажирской Станции, а также от прилегающей Товарной, где длинные товарные составы дожидались очереди тронуться по своим разным направлениям, потому что Конотоп — крупный железнодорожный узел.
Товарняки не только ждали, но и формировались в Конотопе. Для этого на Товарной станции имелась сортировочная горка — насыпь с пологим уклоном, на несколько метров выше остальных рельсовых путей. Маневровый локомотив втаскивал на горку вереницу товарных платформ и вагонов, от которой там, наверху, отцепляли, сколько требуется, и те катились обратно, вниз, своим ходом.
Поодиночно, или сцепками скатывались отпущенные части вереницы. Жел.-дор стрелки перенаправляли их на нужные пути в сортировочных раздорожьях рельс. Визжа железом тормозных башмаков, докатившиеся тяжко гахкали об уже отсортированные вагоны, под неразбериху криков громкоговорителей, орущих с бетонных столбов про номер готового состава на таком-то сортировочном пути.
Однако при свете дня симфония товарной горки не слишком донимала. Её трудовой пульс куда отчётливей всплывал в ночной тиши, по мере затухания прочих трудовых и бытовых шумов, производимых в светлую часть суток…
Независимо от времени дня и ночи, когда ветер дул со стороны Поповки (село напротив западной окраины), воздух наполнялся характерной аромой отходов тамошнего спиртзавода.
С лёгкой руки анонимного сентименталиста среди жителей Посёлка, данный атмосферный феномен именовался "Привет Поповки". Звучит не хуже "Красной Москвы", и уж куда как понежней, чем Hugo Boss…
Смрад не то, чтоб наповал убойный, однако лучше не принюхиваться. Во всяком случае, насморк по таким дням считай за дар небес.
— О! Чуешь, как из Поповки приветом потянуло?
— У бедя дасббогг.
— У, блин, везунчик!
. .. .
С Професийной, Улица Нежинская сообщалась сетью частых улочек.
Первой в ряду связующих транспортных артерий являлась (считая от школы № 13) улица Литейная, поскольку споконвеку выходила к бывшему литейному цеху на заводской территории, но впоследствии спрятанному бетонной стеной.
Затем шла улица Кузнечная, предлагавшая выгодный обзор высокой кирпичной трубы заводской кузни (по ту сторону уже упоминавшейся стены).
Потом от Нежинской ответвлялась (это уже миновав нашу хату в № 19) улица Гоголя, невзирая на невозможность обнаружить великого классика ни с одной стороны бетонной стены Завода.
Перечисленные три улицы отличала некоторая прямота, но последующие проулки, до и после Нежинского магазина, являли собой клубок неупорядоченной неразберихи. Распутываясь, он, в конечном итоге, выводил к бетону всё той же заводской ограды, при условии общего знакомства с навигацией по переулочным шхерам и фиордам…
. .. .
Нежинский магазин удостоился своего имени за то, что стоял на улице Нежинской. Он был самым большим из трёх магазинов на Посёлке. Которые помельче именовались по их номерам…
Нежинский магазин располагался в одноэтажном, однако высоком здании кирпичной кладки. При нём имелся проезжий двор без ворот, зато со складскими сараями.
Магазин состоял из четырёх отделов, каждый со своей отдельной дверью на улицу. Замутнённые течением времени, жестяные вывески над дверями указывали — куда за чем заходить: «Хлеб», «Промышленные товары», «Бакалея», «Рыба-Овощи».
«Хлеб» (в первой двери от левого угла) открывался утром и работал до того момента, пока не раскупятся батоны белого и буханки чёрного. Исполнив заявленное вывеской назначение, отдел спокойно запирал дверь к своим опустошённым полкам.
Во второй половине дня, по прибытии крытого жестью грузовика-фургона Конотопского хлебзавода, с надписью «ХЛЕБ» на борту, который привозил следующую партию кирпичей-батонов, отдел был вынужден открываться снова. На час-полтора.
Следующий, он же самый просторный из магазинных отделов — «Промышленные Товары».
К пыльному стеклу пары — (симметрично расположенных по обе стороны могучей двери) — витрин, изнутри плотно прижимались многозначительные украшения, исполненные в виде белых коробочек сигнализации о взломе.
За товарами, приговорёнными к пожизненному заключению под стеклом витрин-прилавков, следили три надсмотрщицы-продавщицы, в полуживом от скуки состоянии. С 9 до 6, к ним заглядывали две-три пары покупателей. От силы.
Аборигены Посёлка предпочитали съездить в Город, если возникла надобность в каком-то из товаров промышленной отрасли.
А вот пара продавщиц в отделе «Бакалея» трудились весь день как пчёлки. Иногда к ним даже выстраивалась очередь. Особенно по дням, когда в отдел завозили масло. Ножом, что смахивал на меч гладиатора, они шматовали этот жёлтый куб, взгромозжённый на прилавок около весов. Чтобы отвесить твои двести грамм, включая упаковочный квадрат рыхло-синей слегка влажноватой бумаги.
Когда же в «Бакалею» заходил рабочий Завода КПВРЗ, его обслуживали вне очереди, потому что копейки, зажатые в его рабочем кулаке, неоднократно загодя посчитаны. Точняк на бутылку, без сдачи, хоть штангельциркулем проверь.
К тому же, ему надо по быстрому вернуться на рабочее место. Он даже замазутченную спецовку не переодел, чтоб не томились товарищи по труду.
Выбор водок в отделе отличался разнообразием оттенков и наименований. Тут тебе и «Зубровка», и «Ерофеич», и «Ещё по одной… » и так далее. Но все неизменно покупали лишь «Московскую», с бело-зелёной этикеткой.
Дверь в заключительный отдел, «Рыба-Овощи», размещалась за углом магазинного здания. Здесь хранился дух сухой земли от проданной в прошлом году картошки, и длился акт совместной летаргии початой бочки солёных огурцов и запылённых пустых полок. Потому его вообще не открывали. Сердоболие — исконно славянская черта.
А за Нежинским магазином шла улица Слесарная, и улица Колёсная и, в неисследованных пока ещё глубинах Посёлка, другие улицы, переулки, и тупики…
~ ~ ~
В первое же воскресенье после нашего приезда, Тётя Люда вывела меня и моих сестру с братом, по улице Кузнечной, на Професийную, единственную заасфальтированную улицу Посёлка. По ней мы двинулись в направлении Базара и через пять минут вышли к цели — Клуб КПВРЗ, с киносеансом для детей в три часа дня.
Клуб Завода смотрелся импозантно — здание из двух этажей, но высотой в обычные четыре. Кладку стен и окон разнообразили выступы, арки, столбики, оставляя впечатление кружев из кирпича старинного копчения. Бетонная стена Завода не упустила заграбастать в свою территорию тыл Клубного особняка.