Сергей Огольцов – Сласти на рассвете (страница 1)
Сергей Огольцов
Сласти на рассвете
Сласти на рассвете
Огребя увесистый поджопник в конце первой книги, лирический герой повествования выпулился с пушистого континента «Детство». Незримо параболичная траектория приземляет вышибленного в гущу провинциально Советского быта на севере Украины. Началось отрочество – процессы превращения в «отрезанный ломоть» с последующим «очерствлением», утраты дружб, крушения мечт, и замена их последующими. Всё, как у людей. Затем сама собой пришла «пора юности мятежной». Изменения героической анатомии влекут отрастание новых инстинктов, герой прокладывает самостоятельный курс в открытое море полового вызревания своей личности.
Книга вторая из цикла Хулиганский Роман призывает смотреть, куда ступаешь в жизни, где рулевым меньшая, но более могучая из твоих 2 головок. Для тех, кто не силён в анатомии: когда инстинкты берут верх на разумом. Ох, пронеси, Господи!
~ ~ ~
отроческие заморочки
(…а и на этом уже, пожалуй, хватит. Да, точно хватит.
Пора эти картошки выгребать из пепла, пока и сами головешками не стали. Уголь неоспоримый чемпион по содержанию всех тех килокалорий, однако мне сомнительно как-то насчёт вкусовых достоинств обугленного ужина.
Да и вон как уже стемнело, а переедая на ночь, рискуешь вломиться в неправильную ауру поутру, если не раньше того, с опережением графмкаю Оно мне надо?.
«А ужин свой», — советовал один мудрый диетолог, скорее всего покойный, хорошие люди долго не живут, — «оставь своим врагам».
Хотя хули толку в посторонних мудростях? Аз есмь — заточен и подкован на благо общества, где всяк человек — друг, товарищ, и брат любому каждому из остальных. Всем подряд, — кто только подвернётся.
Чёрт! А ведь таки тянет метать перловую лапшу, которой тебе в своё время все уши пообвесили. Что и довело меня однажды исполнить ариозо для твоей сводной сестры, для Леночки. Разливался как полный примадонн типа люди по природе своей добры поголовно. Ну, просто пока ещё не каждый людь врубился до чего у него там, во глубине души людской, за подкладкой, всё мягко и гуманно. Но мы, люди доброй воли, над этим работаем, да. Так что, рано или поздно…
Она — умничка, папе не перечила. Да и зачем, если телек есть? Буквально в тот же вечер, мои грёбаные звёзды судьбы своим расположением подстроили показ Шекспировского "Ричарда Третьего". Чарующий образец Англо-Саксонского искусства в интерпретации Московско-столичным театром! Очень даже заслуженное заведение. По самые трендовые места.
Заворожили ребёнка! Леночка глаз не сводила, как те люди добрые (просто не все ещё успели докопаться до залежей своей глубинной доброты) друг друга душат и разнообразно в клочья рвут. – Ой! А чья эт голова тут завалялася на эшафоте? Опять, сука, неприбрано!
А и кто бы сомневался! Наутро она ещё и повтор включила, потому что против Шекспира не попрёшь, это ж классика... Так что я урок усвоил и с тех пор завязал гонять речитативы проповедника. А с телевизором заключил нейтралитет, вооружённый, в обмен на невмешательство…
Всё это к тому, что если, допустим, у меня бы вдруг случайно враг завёлся, так я уж лучше ему последнюю рубаху отдам, но только не ужин — а на-кась выкуси, вражина! Я твоё здоровье дорого! Как завещал моральный кодекс. Нехрен тут умильные глазки строить. Тоже мне, кокер-спаниель нашёлся! Такие деликатесы не про тебя, это ж картофан в костре печёный.
Такое и передать невозможно — до чего она шедевр кулинарии. А как разломишь на ней чёрную хрусткую корочку, да прыснешь щепоткой соли в лёгкий парок сердцевины, то сей минут озаряешься светом Истины… Внемли люд правый, левый, и славный! Никакие кулебяки с камызяками и бефами струганными ей даже в подмётки не годятся. Куда им!
Все бланманже, будь хоть с фисташками, не глядя отдаю гурманАм с дипломом, которые на услажденьях вкуса собаку съели. А мы шо ж? Мы люди простые, тёмные, нам лишь бы грОши да харчи хорОши.
Да будь я не Негром преклонных годов, гнобимым бытовухой и борьбой за выживание, тогда бы ей с разгону оду бы сложил! Ей ненаглядной — картошечке в костре печёной!
И недаром, за всю херню, что понастряпал Ю. Семёнов, самый пронзительный эпизод — это когда его Штирлиц, он же Советский разведчик Исаев, закатал рукава Фашистской парадной формы. Печёт, блин, врагу назло, картошку в камине своей Берлинской хазы, чтоб уж по-людски отметить День Советской Армии и Флота.
Однако — со всей уважухой к его кулинарному патриотизму — фигня всё это. Чтобы по полной кайфовать печёным картофаном, сидеть надо на земле и под открытым небом, да чтоб такой вот вечер темнел вокруг. С Варандой или без – это уже второстепенно…)
~ ~ ~
В Конотопе, Баба Катя перецеловала нас всех, по очереди, стоявших, от неловкости, столбами посреди кухни, и — расплакалась.
Мать принялась её утешать, да зубы заговаривать. Потом она усекла две детские головки, что украдкой выглядывали из-за недозакрытых створок двери в единственную комнату на всю эту картину Репина «Не ждали».
Меняя общую пластинку, мать спросила для отвода глаз: «Это Людкины, что ли?»
— Да, это у нас Ирочка и Валерик. Уже такие большие. Девочке три года, а ему скоро два будет.
Когда отец их, Дядя Толик, зашёл после работы в хату, мне впервые в жизни довелось — живьём, а не в кино — увидеть широкую лысину на голове у человека. От самого лба и до ниже затылка. Однако я постарался не слишком уж заметно пялится.
Через час мы с ним на пару пошли встречать Тётю Люду. Её продуктовый закрывался в семь, ну, не самой же ей тащить до дому сумки.
Шагая рядом с Дядь Толиком, я примечаю путь до Путепровода, который в Конотопе всё ещё называют Переездом…
Мне это имя навевает смутное видение толпы в затяжном ожидании перед железнодорожным шлагбаумом.
Опущенная поперечина с чёрно-белыми полосами загородила переезд поверх колеи. Мостовая переезда исполнена из чёрных деревянных шпал, уложенных продольно, чуть ниже уровня головок рельс в железе путей.
Шлагбаумы переезда подымаются, две толпы валят одна другой навстречу — пересечь пути. В гуще течения — пара телег и встречная трёхтонка с деревянным кузовом… мы уезжаем из Конотопа на Объект…
За моё отсутствие, под многорядностью рельсовых путей провели глубокий бетонированный туннель. Отсюда официальное название — «Путепровод», но люди, по привычке, говорят — Переезд…
По ту сторону Переезда-Путепровода торопливо погромыхивают красные длиннотелые трамваи — из Города на Вокзал и обратно.
Центральную часть Конотопа, называют «Город», хотя официально установленных границ у центра нет. Тем он и отличается от лондонского «Сити» или «Кентрона» в Ереване.
В силу чего, по независящим от Конотопчан причинам, их мнения о квадратуре и пределах «Города» могут и не совпадать. Однако Вокзал, который пребывает, технически, в городской черте, к «Городу» никто не причисляет. Эти и другие тонкости мне ещё предстоит усвоить.
Пока мы ждали Тётю Люду с трамвая из идущих в сторону Вокзала, Дядь Толик подговорил меня нагнать её под редкими фонарями спуска в Путепровод. Он останется в сторонке, неприметно. Мне надо ухватиться за любую из её сумок и хриплым голосом спросить: «А для тебя эта не слишком тяжёла?»
Однако тётя Люда меня сразу опознала, хотя Дядь Толик и надвинул мне мою кепку на самые глаза.
Уже втроём, мы двинулись обратно на Нежинскую. Дядь Толик нёс обе сумки, чьё содержимое Тёть Люде оплачивать с получки в её магазине.
Поднявшись из Путепровода, мы пронизали тишину безлюдного Базара, шагая вдоль прохода между его пустых прилавков под высокими скосами крыш. Типа два отряда беседок построились друг напротив друга на торжественной линейке, им скучно стало и – позасыпАли.
Протопав минут десять сверху, мы свернули в Нежинскую. Пара лампочек-светлячков на её далёких столбах, совсем в глубине где-то, отличают Нежинскую от прочих улиц полных неосвещённой темноты.
~ ~ ~
Прибытие в Конотоп состоялось накануне последней четверти учебного года. Нам троим, без вариантов, предстояло ходить в Среднюю Школу № 13, благодаря её выгодному расположению. Ворота школы находились точняк напротив улицы Нежинской, оставалось только перейти мощёную ухабистым булыжником дорогу улицы Богдана Хмельницкого.
Среди старожилов данной части города, за учебным заведением закрепилось погоняло «Черевкина школа». Виной тому — богатей из близлежащего села Подлипное, по фамилии Черевко, который ещё при царе построил кирпичный трактир в два этажа на этом месте.
Однако власти Царского режима не позволили ему открыть питейное заведение в такой близи к единственному на весь город заводу, который всё ещё именовался Механические Мастерские. Планы мироеда чреватились явной угрозой сделать весь рабочий класс Конотопа алкашами. Поголовно, в массовом порядке, все три сотни тружеников бывших Мастерских.
Черевко понял, что из-за неподкупности властей ему не удастся споить работяг — (на сумму затребованной взятки легче было построить что-нибудь трёхэтажное), — и подарил готовое здание городу, для размещения в нём начальной школы…
При Советской власти мировоззрение рабочих масс настолько возросло, что нынешние забегаловки придвинулись к тому же производственному центру втрое ближе. Но фига они угадали! После смены рабочие дружно расходятся по домам, а забегаловок (в описываемый период — 3 штуки) в упор не замечают.