Сергей Огольцов – Напропалуйное гнутьё (страница 6)

Кому-то «целых 20», а для кого-то «всего-навсего 20». В зависимости от твоего местонахождения. Если скорость космолёта, которому твоя краткосрочная память помахала платочком из толпы провожающих на космодроме, равна скорости света, то ты свою разлуку с ней даже и заметить не успеешь. Но когда вместо тебя она где-то там шастает, как Экзюпери, с крейсерской скоростью 300 000 км/сек, то это уже другой коленкор, и обмен ролями между тобой и твоей КСП.

Мотаешь всю двадцатку в замедленном режиме, от звонка до звонка.

Насчёт запасных вариантов и «планов Б», особо не разгонишься, когда из дерьмовой, но понятной ситуации, где ухнул найух твой чётко разработанный «план А», тебя заносит в планетарий странных звёзд.

Экскурсовод в отгуле, друг другу нас некому представить, а я, как шлифонутый джентл и безупречный мэн, не пристаю с расспросами к незнакомкам, покуда сами не подмигнут. Они, и это очевидно, типа как бы мерцают, однако мне, не ознакомленному с уставом и уголовными статьями этикета в здешнем закапелке, не слишком-то охота смотреться быдлом в их глазах.

Тем более что цвет ночного небосвода тормознулся в оранжево-рыжем сегменте спектра. Возможно, что это сигнал «тпру!» по местной астрологии.

Короче, если вдруг заметишь, что ты уложен на обе лопатки (неважно что под ними: маты, татами, или синтетика обивки сиденья пассажира эконом-класса), самая верная политика – расслабиться и получать глубокое удовлетворение. Хотя бы из глубин ДСП, раз КСП опять ушла на гулядки, блад юга! (гражданка модератор! Это тут с английского «южная кровь», мамой клянусь!)…

Звездомерцание манило помедитировать о других титях, что зачастили подставляться по завершении процесса созревания, но уже без молока. Оно звало провести, лёжа на спине, аудит депозитов в ларце ДСП… Но только без рук. Тем более что сокровища там призрачно неосязаемы. Что в принципе жаль – такая классная подсветка пропадает.

Поглядывая на бессловесный, но щедрый на посулы калейдоскоп, я испытал желание поделиться впечатлением. Это и вызвало поворот головы влево, до упора ухом в искусственную кожу спинки.

Нет, Дядьев-Черноморский явно не из тех, кто даст уложить себя на лопатки. Он попросту слинял из позы побеждённого. Вместе с тем спинка его посадочного места отнюдь не пустовала. Неясное подобие канатной бухты, скрученной кольцами на высоту в полдюжины рядов вокруг тёмной, ими же сформированной дырищи в центре.

Канатный поп-арт чем-то смахивал на ведро давно сплотившейся группы любителей рыбной ловли на удочку.

[–»

Подобное ведро – вернейший признак спаянности рыбачьей группы, а также и намёк на непростую коллективную историю. Мифам, байкам и групповым легендам вообще нет ни конца ни края. Но если вы не братья Гримм из фольклорно-геологической разведки, то вам, конечно же, важнее практическая сторона вопроса – конкретика насчёт ведра.

Так вот оно применяется при варке ухи на всю их легендарную шоблу-воблу. Причём пластмассе или жести не выдержать ухаживаний подлизы их костра с его групповыми языками пламени.

Поэтому опытные рыболовы уху варят в казане: чугунный у матёрых, медный у начинающих недоумков, алюминиевый у полных долбоё…

Однако к рецепту!

Первым в наполненный водой казан закладывается мелюзга размером не больше среднего пальца, которым же она легко и потрошиться. Как только мелочь разварилась в лоскуты, бульон отцеживают в групповое ведро (да, то самое) с последующим переливанием его обратно в сполоснутый казан: чугунный, медный или алюминиевый, в зависимости от статуса группы.

Именно в бульоне доваривается уха до кондиции, а его клейкость повышается закладкой кусков крупного улова. (Крепкое слипание – залог сплочённости чего угодно.)

Сваренного язя-сазана-окуня попросту выгребают (внимательные кулинары уже сумели догадаться куда и с помощью чего). Покинувшие казан ингредиенты из сазана и КО возмещаются морковью, нарезанной кружочками, луком репчатым в виде полуколец и чёрным перцем горошком и солью по вкусу.

Последующие полчаса необходимо проследить, чтобы костёр-куннилизунчик не слишком-то впадал в экстаз под казаном, висящим над. Пусть варево кипит, но без выплесков и сцен экстаза…

И, наконец, наиважнейшая стадия процесса – заключительные 30 мин.: казан стынет в сторонке, уха упревает под крышкой. Приятного всем аппетита!

«–]

Мой мимолётно краткий взгляд отметил в стенках ведроподобной бухты явную волосатость серого цвета. Что не позволяло отнести свернувшегося удава к подвиду Jungle Каа Kiplinganus, скорее это… Ха! Узнаю бороду Дядьева с Черноморским, хотя самих их тут и близко нет.

Тонкий ремешок из кожи обвил взлохмаченные кольца, фиксируя одно поверх другого, а всю брадобухту венчает пластмассовая ручка типа чемоданной, на том же ремешке.

Разоблачилась уловка факира-фукера! Этот жук, продёрнув бороду под свитером, унайтовывал её конец в походную связку, чтобы таскать при себе под видом ручной клади. Типа вот вам, пожалуйста, мой билет, а это просто кошёлка, сплетённая из куска б/у манильского каната. Ручная работа, кстати. На заметку готовым поддержать производителя из третьего мира.

Более того, борода-то съёмная! Ведь при досмотре на посадку кладь и пассажира просвечивают порознь. А уже в аэробусе сунул свою контрабанду под сиденье, и садится сверху как удод на яйца. Ох, и хитёр бобёр! И вообще очень странный тип, этот мидл-инглишный эксперто-дингволог.

Это дедуктивное открытие встрепенуло меня, и я непроизвольно прислушался, на всякий. Из волосатого гнезда доносилось равномерное тиканье. Звёзды над фюзеляже-колодцем распахнули свои ворсисто ресничные протуберанцы, что окаймляли клубки их разноцветных глаз. Рефлексы 0-Седьмого, отточенные бесконечными спецтренировками в спецподготовках к неисполнимым спецмиссиям, мгновенно подсказали: «Васёк, пора рвать когти найух!»

Сорвав стальную пряжку ремня безопасности, я метнулся вверх прыжками переполошенного шимпанзе. Без всяких лиан и лонжей, со спинки на спинку поперёк прохода, в мгновение ока выпулился на колодезную кромку поперечного распила гигантской трубы фюзеляжа.

О-ого! Так она тут не одна! Точно такая же плотно жалась к ней своим дюралюминием. Отчикнутая сечением, носовая часть воздушного лайнера отвесно уходила вниз бездонным колодцем, демонстрируя вид сзади на тесные ряды сидений для пассажиров, пустых и безмолвных.

Ситуация не оставляла досуга на детальное изучение перспективы ко дну сумрачной трубы. Нет даже времени глубже вдуматься в невероятное, свершённое всего лишь миг назад открытие сверхкраткосрочной памяти (СКСП).

Эврика! У памяти три вида! Кто бы мог поду… Но нет… В моих ушах не умолкая звучит зловещее «тик-ток!». Рефлексы не дают разуму объять всю эпохальность открытия СКСП, а сама она, сверхкраткосрочная, неумолимо гонит дальше вниз по скользкой пластмассе подлокотников. Вот и бизнес-класс, где тоже ни одной лианы…

Через потолочный люк аварийного драпа пилотов, я вывесился на всю длину рук и разжал пальцы, переходя в свободное падение. Плоская поверхность, которую едва касался нос авиалайнера, выглядела довольно близкой.

Едва подошвы туфель вошли в контакт с поверхностью, натренированное тело безупречно завалилось на бок, а через миг вскочило отбежать, на всякий.

Нам с телом ни к чему ненужный риск – в кошёлке из волос манильского короткошерстого бобра точно тикало. Могу поклясться под присягой, мой абсолютный слух меня ещё ни разу не подвёл. Стопудово – тикало. До-бемоль второй октавы. Этот звук всё ещё свеж у меня в памяти.

А если сомневаешься в своей же СКСП, кому тогда вообще верить?

Bukov_05

Вечер стал уже ночью, но Буков не спешил уходить в спальню. Всё так же сидел на своём стуле, хотя давно стало ясно, что и сегодня ему не дождаться.

В гостиной горел свет, отблескивая в тёмном до черноты стекле окна. Спинка стула намозолила тощие лопатки и бока, но Буков как-то притерпелся, не хотел вставанием разбередить и их, и боль других костей.

Отправляться на боковую его не слишком тянуло. Знал наперёд, что будет за чем. Втиснется в промежуток между одежным шкафом и тумбочкой, стащит джинсы, присев на неё освобождённым задом. Перевесит их через спинку стула. Добавит сверху жилет, связанный женой. Покроет всё это рубахой.

Пойдёт лечь на койку в углу возле двери, рядом с которой стул, а к нему прищепнута лампочка на гибкой шее, давно принесенная из дочкиной комнаты, типа ночника.

Из койки он минут пару будет наблюдать пляску люстры под потолком. Лампу в её шарообразно плетеном абажуре Буков не включал за чрезмерную яркость, и танец наблюдался в подсветке прищёлкнутого на стул ночника.

И он прекрасно понимал, что шар из лыка висит неподвижно, а выдрыги его кадрили не более, чем иллюзорная игра окончательно сдавшего зрения. Однако продолжал смотреть, как шар без музыки накручивает коленца типа подвешенной юлы с прискоком.

А вот на пазл широких габаритов, в центре стены напротив, Буков старался не смотреть. Там громоздился древний замок в тёмно-коричневых тонах средневековья, и рамка вокруг пазла тоже вихлялась мелкой рябью под стать плясучей люстре. При этом башни, стены и бойницы угрюмого строения выкорчивали такие рожи Букову, что уж не к ночи будь помянуты. И вся та нежить так и рвалась вылезть из рябящей рамы…