Сергей Огольцов – Напропалуйное гнутьё (страница 5)
Bukov_04
По радужке в застывшем взгляде Букова скользнула тень из по ту сторону оконного стекла. Глаза его, по эту сторону, мигнули, теряя неподвижность. Он перестал быть частью старого стула.
Что именно прервало его мебельное состояние, Буков разобрать не успел. Мельк оказался слишком краток для края облака, случайно зацепившего диск солнца. Однако покрупней кого-то из удодов, самых крупных птиц, прижившихся в заброшенном саду.
Должно быть, снова граждане державы, взявшей верх в вооружённом противостоянии.
Подавшись вперёд, Буков упёрся в колени руками и помог телу встать. В коридоре свернул направо, к двери в сад, откуда зайдут экскурсанты – оценщики бродить по большому дому. Ему это всё равно, но всё равно неприятно. Лучше б дождались, пока он дождётся.
Уши распирал шум, слышный только Букову. Их закладывало с утра, и он становился полуглухим, нося шум в ушах. Об этом, как и остальном, Буков никому не говорил. А и было б кому, не сказал бы. Какой толк.
Что площадка за дверью вымощена плоскими обломками мраморных плиток, нужно ещё было догадаться, или знать заранее и вспомнить. Пучки высоких сорняков, пробившись в швы между кусками разного калибра, скрыли мостовую своей порослью. На вершке рослой лебеды направо от двери залип занесенный ветром клок бумаги.
Буков не знал зачем, он сделал те три шага к белому листку.
Конечно, шаги оказались необдуманными. Одна из тех ошибок, когда никто не виноват.
Шагнул-то ведь не Буков из прошедшей жизни, а Буков с головой в полуотключке ожидания. Однако тело, привыкшее служить Букову, Вечному Аккуратисту Букову, согнувшись, потянулось за бумажкой, чтоб отнести мусор перед дверью в мусорный пакет на кухне.
Боль полоснула острой косой поперёк хребта этой пары Буковых: аккуратиста и забывшейся развалины.
Отсутствие вины не снимает наказания. Тем более если прищучен в непосредственной близи от допущенной ошибки.
Буков и ожидание распались. Ему пришлось очнуться. А тело попросту рухнуло на колени. Рефлекс, запущенный падением, заставил его руку метнуться вперёд, к стояку из толстой арматуры, чтобы ухватить. Колени не успели приземлиться на мрамор под травой. Буков застыл в полуприседе, переждать волну хлестнувшей боли.
Боль не унималась, и Буков начал осторожно распрямлять спину. Рука помогала коленям поднять тело вверх…
Этот стояк Буков забил в землю много лет назад. По просьбе жены. Рядом с кустиком вьющихся роз. Да и какой там кустик – три былинки чуть вылезшие из земли. Поддержка смотрелась чересчур мощной. Буков сказал – на вырост, где я тебе возьму другую железяку.
Теперь её окутывала сеть жилистых стеблей до макушки. Оттуда, по закреплённому позднее бельевому тросу, гигантская труба с ажурным кружевом стенок из непролазных веточек и листьев провисла к следующему стояку. На сколько лет позднее вбивался тот, Букову уже не вспомнить.
А ещё позднее, по следующему тросу, труба переползла за угол большого дома, на его глухую стену.
Летом, недели на полторы, цветение мелкие роз нежнейшего оттенка заслоняло ажурную конструкцию из длинных переплетённых стеблей. Цветение создавало эффект облачка, подкинутого в сад на высоту 2 м от земли.
В те недели даже аккуратисту случалось застыть на мощёной (в тогдашней жизни чистой ещё от сорняков) площадке, и бормотнуть невесть в чей адрес и о чём: «ну, да»…
Остальные 350 дней, он просто терпел ажурный макет доисторической анаконды на заднем дворе, и ежегодно прореживал ей чешую секатором. Когда жена скажет.
Неблагодарное растение царапало ему руки, но тратиться на сварщицкие рукавицы он не хотел ради одного или пары дней в году. Да и работать в них секатором неловко…
Буков распрямился, наконец. Снял руку с арматурины.
– Что, старик, старость не радость?
Их было двое. В лёгких рубашках с коротким рукавом. Который с пузом, был в очках, да ещё и при галстуке.
Видать, спустились в сад по ступеням боковой лестнице от ворот, вдоль глухой стены.
Буков, не морщась, равнодушно выдрал из ладони плоский шип. Кривой, как зуб гюрзы, только зелёный. Один из матёрых стеблей подвернулся под руку, схватившуюся за арматуру.
Подарок от куста он уронил в траву. Стёр кровь с руки бумажкой, которую таки прихватил вставая. Когда уж сунул её в карман на джинсах, Буков отвечал очкастому противным скрипом своего, уже отвыкшего говорить голоса.
– Доживёшь – увидишь. Если с жиру не лопнешь.
– Ты, пень старый! Не знаешь, на кого тявкаешь! – Заорал который без живота, но руки брюхатились бицепсами, распирая рукава рубахи; бычья шея начиналась враз от бритого затылка.
Буков медленно вздохнул носом, но смотреть продолжал на толстого. Шутовство пацана в супермаркете он сносил молча – там уже территория победителей, но здесь, хоть и запущенный, был его сад. Гражданские оценщики вели тут себя сдержанно, видно ведь, что человек жизнь положил в эти шесть соток и грубо сложенный, но большой дом.
– Унял бы ты своего пса, – проскрипел он.
– Ну, падла, ты у меня сейчас… – взорвался качок.
– Ограш! – По-хозяйски укротил его галстучник, – разговоры тут я разговариваю. Иди-ка лучше, чисть свою баранку, скоро поедем.
Оставшись наедине с Буковым, толстяк спросил:
– В доме один ты? Человек не просился его спрятать? Такой, без одного глаза.
– Надоели вы мне, человеки, – равнодушно ответил Буков. – Хоть с глазами, хоть без.
Он развернулся к двери в дом, но покуда достиг её, спросивший успел уже скрыться за угол, от которого начиналась лестница вдоль глухой стены наверх, в тупик за воротами.
Буков вернулся на стул в гостиной к своему ожиданию.
Vasia_05
Резиновые руки, которые меня украли, уже не двигались. Писклявый голос тоже смолк. Лежать было достаточно удобно, но спать мне не хотелось, и я открыл глаза.
Нет, память не подкачала и на полмикрона. Спинка сиденья эконом-класса удерживает меня в той же позиции, как и безымянные чужие руки, что разлучили с мамой. Раз и навсегда.
Теперь, давно уже большой и сильный, я лежу навзничь под совершенно тем же углом к абсолютной горизонтали, которую каждый чувствует, даже закрыв глаза.
Да, конечно, угол наклона совпал полностью, наверное, поэтому мне чудится стерильно скользкий запах чужих рук. Мой затылок на 2 с половиной см выше копчика, как и в тот полночный час, хотя всё прочее…
Вместо жёлтой ромбовидной плоскости на тёмном потолке, где пролёг свет настольной лампы из соседней комнаты, широкий круг колодца над моим лицом, отвесно вверх.
В него заглядывает ночное небо, увешанное россыпью влажных звёзд. Подобных им не получается припомнить, они крупнее хранимых в ларце ДСП, моей долгосрочной памяти. И они не точки, а скорее, клубки пряжи, или биллиардные шары, застывшие в невиданных конфигурациях неведомых созвездий. Какой-то винегрет из комбинаций на бархате кирпично-рыжего оттенка.
[–»
Винсент, неоднократный чемпион мира по карамболю, отложил кий, покуда голландский претендент ван Гог неспешно канифолит свой турняк.
«–]
Клубки несовпадающих расцветок мерцают в колодезном кольце над головой. Куда забросил меня рейс 0023 ZRH TLV? Как? И зачем?
Вновь я упёрся в уйму вопросов без ответа. Словно стадо китов где-то в затерянных широтах, с фырком, шумом, клекотом неудержимо взброшенных струй, – выплёскиваются на поверхность. Ломают штиль широт и баламутят гладь.
А толку что? В ответ им – тишина… Нет ответа…
Глубокий вдох и – на погружение. Творец вам объяснил программу: пастись, пастись, и ещё раз пастись, планктон высшей категории, Сам бы ел, да некогда – столько ещё всячин надо натворить!
Ну и пусть. Меня уже даже молчаньем сурдокамеры не напугать, давно установил опытным путём, что, поднатужившись, всегда отыщешь обстоятельный ответ. И это непреложный факт на 100 %. Чему угодно, и почти всегда, если вовремя не сдашься. Найдёшь ответ и горько пожалеешь. Как всегда.
Да, ответа не миновать, при условии, что смог отмести банально иррациональную формулу ползучего оппортунизма: «а на кой йух оно мне вообще упало?»
Бесспорно, от применения её на жизненном пути никто не застрахован, особенно кто отведал Петькиной ухи. Однако в подобной постановке вопроса сквозит антинаучность. Ответ заложен в её первый аргумент. Мухлёж и нахлебаловка, сказал бы Петька.
Тогда как придерживаясь правил взвешенного построения силлогизма, делаешь однозначный вывод, что появление морских млекопитающих под маской «как?» и «почему?» есть результат реально слабой краткосрочной памяти (КСП). Особенно если сравнить её с памятью долгосрочной (ДСП), опять-таки моей, способной удержать как титю, так и пуповину, не говоря уже про свет в конце туннеля, желательно с наружней стороны.
Впрочем, особой тут беды не нахожу, лет через 20, когда КСП перерастёт в ДСП, я всё припомню – ха! долгосрочная-то у меня будь – будь! В наимельчайших подробностях узна́ю, что там произошло под визг циркулярных пил…
А также, почему и как наш самолёт поставлен на попа, хвостом вниз. И куда – donnerwetter! – подевалось полфюзеляжа вместе с носом, где по традиции сидит экипаж?
Немало бы о чём я расспросил бы эту мою КСП, чья функция оборвалась на визге циркулярок и на полёте аэробуса хвостом-наперёд и – камнем вниз.
Но, навскидку, до полного вызревания и смены К на Д (в антиалфавитной последовательности КСП → ДСП) ждать ещё 20 лет.