Сергей Носов – Фирс Фортинбрас (страница 33)

Мы поссорились, но ненадолго. Через день деньги. Принёс. Мне. Не надо было брать, я отказывался. – Благотворителем стал? – он спросил. Я взял. Не надо было. Но взял.

Взял. Взял.

33

Написать брату письмо. Да, мне часто хотелось.

(Написать брату письмо хочется часто.)

Попросить прощения – за всё. Прости, брат, что я тебя бил иногда, я был старше, сильнее. Доставалось тебе от меня, плохо это. Ты дразнил меня, выводил из себя. Я не сдерживался. Нехорошо.

Мама мне всегда говорила, что старший брат должен быть защитником младшего. А что, я не играл роль защитника, когда требовала ситуация? Но ты зачем-то дразнился. Отрицал очевидное, говорил, например, что мой рост самый обычный, что я среднего роста. Тогда как я был больше тебя и сильнее. И старше.

Или, противореча сам себе, говорил, что у нас в роду таких крупных нет и никогда не было и что меня подменили в роддоме.

И даже когда мы выросли, ты продолжал в том же духе. Всем рассказывал, что меня не взяли в армию, потому что я симулировал гигантизм. Симулировать гигантизм – это бред сивой кобылы. В армии нет ограничений по высокому росту. По низкому – есть, а по высокому – нет. Совершенно естественно, что меня направили на обследование гипофиза. Допустим, это действительно открывало возможности. Но, во-первых, братишка, ты сам отрицал мой актёрский талант. А во-вторых, всё то же: это не симуляция гигантизма. Симулировать гигантизм невозможно. Неужели это следует объяснять?

И что в Театральный я поступил, потому что подружка моя была дочь декана, это неправда. Не из-за этого я поступил в Театральный. А ещё бы тебе понравился мой Фирс, когда ты не забыл мои прежние роли – палача, когда я тебе выкручивал руки, надсмотрщика, когда запирал в чулане! Просто ты злопамятный, вот и всё.

Ты даже к имени моему придирался, говорил, что «кит» – это по-гречески «морское чудовище», хотя Кит – всего лишь сокращение от моего полного имени. Между прочим, «победитель» – так с греческого Никита. И никому, кроме тебя, не приходила мысль, что Кит – это чудовище. Просто я родился крупным ребёнком, а кит-рыба в нашей традиции – это добряк, а никакое не чудовище, это основа основ, земля на таких держится.

А сколько раз ты говорил, что у тебя нет брата, что я не брат тебе… Может, ты прав был? Может, тебя нет, брат? Нет и не было? А кто был?

Гражданин Французской Республики… Свобода. Равенство. Братство. Поди, дорожишь победами Бонапарта?

34

В качестве вставной главы, предвосхищая события, уместно, по-моему, запечатлеть недавний разговор с коучем нашим С. А.

– Зря вы мне показали финал. Ну забежали вперёд, так и держали бы при себе.

А разговор был приватный.

С. А. категорически не понравился финал (он впереди, мы ещё не дошли до финала).

Справедливости ради, редактура С. А. касается стиля, композицию он оставляет неприкосновенной. Но критикует нещадно.

– Был бы я автором, поступил бы в финале иначе. У меня бы к вашему герою нагрянули серьёзные люди спортивного вида. Он хоть и могуч у вас, но они бы нашли способ нейтрализовать его и примотать скотчем к стулу, так бы он и сидел с кляпом во рту и мешком на голове. И было бы ему очень некомфортно. «Бешеные псы» как пример можно вспомнить или другое кино про бандитов. Представляете? В общем, они бы у меня потребовали бумаг от него, о каких он не имеет представления даже.

С. А. прохаживался взад-вперёд, заложив руки за спину. Он входил в роль. В роль меня – автора.

– Папка коричневая!.. Сознайтесь, вы про неё сами забыли. А тут бы она и пригодилась для сюжетного поворота. Её, сколько помню, забрал Феликс. Там что-то на переговорах о какой-то третьей силе упоминалось. Вот ребятки и пришли обработать Никиту вашего – документы им подавай, какие-то там бумажки. Представители третьей силы, той самой, не хвост собачий. Так он сам ситуацию понимает, к стулу скотчем примотанный…

С. А., коуч наш, судя по блеску глаз, вообразил эту сцену довольно отчётливо, а мне удобнее перенести его выступление в пространство довольно условное – на фоне чёрного портального занавеса, например. И пусть он в роли меня будет не в свитере, а в трико!.. В белом гриме и с красным носом (в последнем не уверен – может, и лишнее).

– Всё-таки ваш герой – не герой в высоком понимании слова, да и надо ли ему страдать за интересы этого Феликса? Он, конечно, расколется: папка у Феликса. Больше ему и сказать нечего. Но чего от него добиваются, сообразит не сразу. Пусть себя почувствует на месте собственных жертв. Здесь побольше рефлексии дать. Каково это других терроризировать…

– Мы никого не связывали, – сказал я. – Кляпа тоже не было.

– Ну да, конечно. Но потерпеть придётся, придётся… Не уверен, что электрическим утюгом на вас бы воздействовали или, ещё хуже, паяльником… Подождите, а ведь у вашего соседа наверняка паяльник есть, раз он электротехник по образованию…

– Нет у него паяльника.

– Я к тому, что боль…

– Боль – единственная реальность, в которой нельзя сомневаться, – перебил я его.

– Даже так?

– Глупость и боль.

– Вот я и говорю, вам будет о чём подумать… в таком положении. Это хорошая тема… Простите, только не «вам», а «ему» – мы о вашем герое. В общем, он рад расколоться, лишь бы завязать поскорее с этой «единственной реальностью» – когда ему кляп вынимают… на некоторое контрольное время… А им не понять, про что речь, о каком Феликсе он, о Железном, что ли? Не смеётся ли над ними в таком положении? Ну берегись, фраерюга, ужо тебе!.. А он и адрес им… Как на духу!.. Представляете? В общем, оставят его с кляпом к стулу примотанным, а сами уйдут. И здесь я вижу, как вашу любимую тему – тему мычания – можно развить хорошо. От первого лица ужасно убедительно было бы.

Он позволил себе так увлечься, что сам попробовал замычать, но сразу же осёкся: не те способности.

– Пропустим промежуточные события. Вас, то есть вашего Никиту, освободят как-нибудь. Но интересно, что с Феликсом будет. А он вместе с папкой сбежит, когда узнает, что к вам нагрянули. Сбежит и, само собой, закроет проект. Вот по этой причине, а не по той, у вас какая. В общем, капут сериалу.

Нет, не поклон. Ложный конец выступления.

– Это не всё. Слушайте дальше. Тут самое главное. Время прошло. Вы, уже порядком очухавшись, пьёте пиво с соседом на кухне. Самогона, пожалуй, достаточно, не надо больше. Пиво, с рыбкой вяленой. И допустим, так. Он вам под мусор дал какие-то листы бумаги, уже ненужные, использованные, там на них напечатано что-то. Вы на эти бумажки чистите чешую и видите там какие-то печати, какие-то подписи. И по какому-то ключевому слову догадываетесь, что к вам те заявлялись вот за этими бумагами, а вы им про папку Феликса впаривали. А Феликс вообще в данном случае ни при чём. Тут надо придумать, как эти документы у вашего соседа оказались. Например, на электромеханическом заводе был рейдерский захват, а сосед ваш в это время в кабинете директора чинил проводку, ну и прихватил в суматохе зачем-то бумаги со стола. Наиважнейшие! Он ведь с работы, как я понимаю, всё домой тянет, ну это понятно. Детали придумать нетрудно. Главное, что к нему приходили, а не к вам. Ошибочка получилась. Как поворот? По-моему, здорово!

Он радовался, как ребёнок.

– Феликс ваш с перепугу тогда и сбежал. Понимаете? Так и закрыли ваш сериал!

Я молчал.

Мне стало грустно. Этот человек нам рассказывал о ложных концовках, о самоидентификации повествователя, предостерегал нас от авторского самозабвения, от лютых эффектов…

– Неужели не нравится?

– Чувствую, вы никогда триллеров не писали.

– Скажете, у вас лучше развязка? Убедительнее?

– У меня такая развязка, какая была на самом деле.

– Будете по-прежнему меня уверять, что в самом деле о себе написали?

– А есть сомнения?

– Какие сомнения? Просто не верю. Не верю.

35

А как там с Мариной?

Да, в общем, всё просто. По правде, рассказывать нечего. Если коротко, так.

В милицию пошёл на второй день, да и то зря: встретили меня насмешливо, заявление принимать отказались – а что я хочу, собственно, чтобы объявлен был всероссийский розыск?

К родителям в Пензу она отправиться не могла. Подруг её я не знал телефонов. У одной мы были в гостях когда-то. Съездил, нашёл дом и квартиру, положившись на память. Не знала ничего, ничего не слышала. Потом сама обзванивала знакомых.

Когда уходил из дома, записку вставлял в щель у входной двери. Возвращался – оставалась нетронутой.

А на третий день пришёл некто. Лет двадцати трёх человек.

За паспортом и ключами и какими-то вещами по списку.

Звонок был в дверь, открыл ему.

Он спросил, не Андрей ли я Гаврилыч.

– Я сосед Андрея Гаврилыча.

– Вот как. Марина сказала, что вас не должно быть дома. Странно, что вы всё-таки здесь.

– Интересно, если бы меня здесь не было, кто бы открыл дверь? Андрей Гаврилыч тут редкий гость.

– Гость? Всё-таки, наверное, хозяин. А гость это вы. Мне надо забрать вещи.

Он уверенно направился по коридору в комнату.

– Раз вы знаете, кто я, может, сами представитесь?

– Владимир. За Марину не беспокойтесь, всё с ней в порядке. Я войду?

Забавно: он хотел постучать, но одумался и только потом задал этот вопрос.