Сергей Носов – Фирс Фортинбрас (страница 32)
– Вот я, доверчивый читатель, дочитал ваше будто бы правдивое повествование до соответствующего эпизода. И у меня возникает вопрос: зачем вы заложили Марьяну? Почему я, добропорядочный человек, должен себя ощущать соучастником вмешательства в частную жизнь конкретного лица? И прощать вам это вмешательство? Какое мне дело, с кем вы лично и когда переспали?
– Позвольте, я всё изменил… Имя, детали… всё до неузнаваемости.
– До неузнаваемости – в правдивом повествовании. Это мило. Ну да ладно. То есть вы хотите сказать, что вы не подлец?
– В том понимании, в каком вы рассматриваете, по-моему, нет.
– Но откуда мне, читателю, знать, что вы там всё изменили? Вы ж декларируете своё правдолюбство. Откуда я могу догадаться, что вы меня решили поводить за нос? Я просто вижу мелкую подлость.
– А если включить в общий текст наш разговор?
– Зачем?
– Всё сразу станет понятно.
– Как редактор, обязательно вычеркну. Он неуместен.
– Это уже ваш поступок. Я, пожалуй, включу.
– Вычеркну, вычеркну.
Включил.
Вроде оставлен.
Стало быть, так.
31
А ещё говорили о текущих событиях, о войне.
Вспомнил, что Фортинбрас напал на Польшу и отхватил кусок.
А Данию и завоёвывать не надо было. Там все сами себя поубивали.
32
Сказал тогда Гаврилычу, что не люблю эти истории – как долги вышибали.
Он любит рассказывать, а я это всё не люблю.
До амперметров ещё и до сопротивления тела. И задолго до сериала. (Меньше года, впрочем, это «задолго»…)
Три эпизода, и всё.
Не было насилия. Только внушением.
Роль была у меня.
Крутой вышибала долгов.
Представляем картинку. Кит Крутой.
В чём интерактивность перформанса? А в том, что назначенный жертвой, хочет он того или нет (конечно, не хочет), активно вовлечён в этот спектакль, он и есть главный герой представления. Моя задача – его напугать.
Автор идеи – сосед. Он же отвечает за драматургию, но это не его конёк – наш расчёт на импровизацию. Андрей Гаврилыч ещё и актёр, его роль «второй вышибала» (я больше похож на главного) особой самоотдачи не требует. Всего важнее, он ещё и антрепренёр, организатор спектакля. Это он выискивает незадачливых кредиторов и убеждает их согласиться на нашу помощь.
Мы, конечно, мелкота и дело имеем с мелкотой. Главный расчёт на мои внешние данные. В более «серьёзной пьесе» я бы мог отступить на второй план, дав порезвиться другим исполнителям, но думаю, моё молчание было бы красноречивее их дерзких выступлений. Тот случай, когда я не побрезговал бы местом в свите Фортинбраса. Только не Фортинбрасово дело выбивать долги.
Плохая роль, признаю. Стезя выбивания – не моя. Не профессионал. Но могу профессионально сыграть профессионала. Большего от меня не требуется.
Он мне сказал однажды:
– Никитыч, я знаю человечка, которому другой тысячу баксов должен. Он уже не верит, что получит когда-нибудь. А давай навестим должника. Просто навестим по-хорошему, у меня адрес есть, скажем, что дурно ведёт себя, невоспитанно, ты брови насупишь. Этого достаточно будет. Оба они интеллигенты бывшие. Кредитор в безнадёге, он нам сорок процентов готов отдать.
Мне роль не понравилась, так и сказал ему.
А он уверял меня, что все разговоры на себя возьмёт, от меня лишь суровое выражение лица требуется – при моей-то комплекции. Уговорил, решил я себя испытать и в этой роли. Но с двумя условиями. 1) Никаких паяльников и бит при себе, просто чтобы в гости пришли. 2) Чтобы никакой иной публики там не было – ни соседей, ни родственников, ни собак, ни кошек, ни рыбок в аквариуме; может ли мне Андрей Гаврилыч гарантировать их отсутствие? Андрей Гаврилыч гарантировал.
Всё оказалось действительно просто, проще гораздо, чем я ожидал. Рассказывать подробности желания нет. Перепугали какого-то бедолагу лет пятидесяти. Говорили с ним в самом деле исключительно «по-хорошему». Вернее, Андрей Гаврилыч говорил. А я ни одного слова не произнёс. Но он на меня взглянуть боялся. Сказал, что «нет проблем», что «всё понимает», что «больше не заставит напоминать». И надо же, подействовало. Я думал, в бега бросится. Нет, на другой день вручил мне Андрей Гаврилыч обещанный гонорар.
Честно сказать, мне понравилось. Редкое удовлетворение роль принесла.
Соседу тоже понравилось, но он оставался при мнении, что мы совершили ошибку. Надо было самим купить долг у кредитора за те безнадёжные шестьсот, а с этого ещё и процент содрать, раз оба лохи, – надо учесть на будущее. Нет, я ему отвечал, ты губу не раскатывай, я не собираюсь менять профессию. (Хотя мне было прикольно.)
Кстати, тысяча баксов – это те деньги, за которые тогда убить могли не моргнув глазом.
Рине я не рассказал, как заработал.
Через месяц Андрей мой Гаврилыч отыскал ещё одного подходящего должника – понятно, что нам не всякий должник подходил, мы выбирали попроще, понадёжнее, ну и чтобы ехать никуда не надо было разыскивать и чтобы кредитор был покладистый, готовый отстегнуть от возвращаемой суммы. А то иные ещё и с процентом хотели своё получить. Этот, второй наш объект, должен был дальней своей родственнице в рублях сколько-то, не вспомнить сколько, надо было пересчитывать с учётом инфляции, а он два года долг не возвращал, так что сосед мой находил правильным его наказать штрафом – в нашу пользу. Какой-то предпринимателишка хилый, пустой человек. Постановили мы его визитом порадовать. С учётом прошлого опыта обязанности распределили: Андрей Гаврилыч будет говорить слова необходимые, а я говорить ничего не буду, но буду в отличие от прошлого раза время от времени мычать, как будто немой, это у меня превосходно выходит, мастер жанра. Как будто немой, а не глухонемой, важное замечание, – решили, что буду слышать человеческую речь, это отчасти для того, чтобы избавиться от необходимости изъясняться пальцами на глазах должника, – так даже лучше: потому что немота при здоровом слухе вообще необъяснимое что-то – может, меня говорить не научили, может, мне язык отрезали?.. Представляем вместе: к вам приходит такой Дядя Стёпа со зверским выражением лица и зловеще мычит, выражая нетерпение поскорее разобраться с проблемой в своё удовольствие, и вы понимаете, что договориться с таким невозможно – страшно же ведь, я бы сам испугался! Ирреальное сильнее пугает, чем чему объяснение есть. Я как тот из «Криминального чтива», который в чёрной коже с заклёпками сидел на цепи и тоже выл, что-то там предвкушая невообразимое, только тот хилятиком был, а я верзила, и мычание у меня тоном пониже, посолиднее, пострашнее, это не визг… И всё опять получилось. Наш фрукт, правда, пытался лепетать всякое, у него свои оправдания были, но стоило мне помычать для начала чуть-чуточку, он сразу же стал соглашаться и пообещал найти деньги до заката солнца (Андрей Гаврилыч требовал эпично, именно так: до заката солнца – а дело утром было). И нашёл. Заметим, кроме моего мычания, никакие угрозы не демонстрировались, просто Андрей Гаврилыч объяснил ему ситуацию – «Смотри в глаза и слушай, что скажут!» – вот он и смотрел мне послушно в глаза, пока я ему честно мычал в его испуганные глаза неплательщика, и был заранее со всем согласен.
Спрашивается, кем я был в эти минуты, чью роль играл? Явно не обыкновенного вышибалы долгов, не простого коллектора (тогда и слова такого не произносили). Был я сам Закон – Неписаный, Неизреченный. Был я сама Необходимость. Непредсказуемость, вот кем я был.
Третий раз не зашло. На третьем всё и закончилось.
Если бы не та девочка, всё бы на ура проскочило, как первые два раза. Но она на кухню вошла в самый кульминационный момент. Папа её на табуретке сидел, руки за спину (но свободные!), я перед ним на корточках, он принуждён мне в глаза смотреть, и тут она входит. Оторопел. Что такое ещё, мы так не договаривались! У папы в глазах ужас, и у меня, думаю, ужас, я от папы взгляда не отвожу, а её боковым зрением вижу. Мычать перестал. А она: «Никита Витальевич, это вы?» И тут я понимаю, что год назад вёл у них в школе кружок сценической речи, недолго, четверть всего. Пердюмонокль (как говорить любила Рина моя). Вмиг спина у меня вспотела. Сказать ей человеческим голосом: нет, девочка, ты ошиблась, иди отсюда? А папашу трясёт всего, он не понимает, что его дочь сказала, он только мою реакцию видит, и она в дрожь вгоняет. А я повернулся, на девочку смотрю и подмымыкиваю – как можно нежнее, негромко: уходи, мол, девочка, я другой дядя. А папаша её на русский меня переводит: Машенька, иди в комнату, Машенька, иди в комнату. И просит нас, меня главным образом, дочь не трогать, девочку бедную… Меня… О йо! Мать, мать, мать, мать, мать!.. Что вы делаете со мной?! Я быстрым шагом вон из квартиры, прочь, прочь!.. Мать, мать!.. Гаврилыч меня на улице догнал. – Ты чего? – Это