Сергей Носов – Фирс Фортинбрас (страница 27)

– Вон! Вон убирайся!

Хотел обнять её – не дала.

– Убирайся отсюда!

Но почему? Почему не поговорить откровенно? Почему не понять друг друга?

Я же её хорошо понимаю.

Я сказал, что никуда не уйду. Сейчас во всём разберёмся. Зачем же так жестоко – раз, и по живому?

– Тогда уйду я!

Я спросил:

– Куда?

Вот точно не так: «И куда ты пойдёшь?» Нет, это был бы невозможный вопрос. Но и «куда?» – не надо было интересоваться. Зря я. Потом уже думал, что зря.

А я ведь ещё и так спросил:

– На костылях?

Это выкрикнул ей, когда она уже была в коридоре.

Потому что действительно не поверил, что на костылях уковыляет.

Лёг, раз так. Лучше помалкивать, любая реплика будет мне самому во вред.

Лёг, и лежал, и слышал, как она в коридоре постукивает по полу. Думал, надо переждать немного. Подождать, когда в ней это само хотя бы чуть-чуть успокоится. А потом выйти.

И вдруг – тишина.

Я не сразу тишине этой поверил. Думал, на табуретке сидит. Вот подожду-подожду и выйду – и сяду перед ней на корточки. (Как тогда продюсер перед Марьяной сидел – мне запомнилась сцена.)

Вышел: нет её в коридоре, и на кухне, и в санузле совмещённом. Входная дверь не закрыта, а когда открывала, должен был щёлкнуть замок, я не слышал. Каким же местом я слушал, если прослушал дверь?

Не ушла – ускакала.

На костылях-скороскоках.

Всё произошло стремительно, я не был готов к таким скоростям.

Вот так взяла и, ничего не взяв, прочь – от меня. На костылях, взятых мной напрокат.

А я остался один.

27

Остался один, и надо же, мне стало жалко себя. Мне себя обычно не жалко. Да никогда не жалко. Вот, забегая вперёд, мне крепко досталось бы (скоро) – больно было бы, досадно было бы, врагу не пожелал бы такого, если бы случилось так, как придумал С. А. финал этой истории (моей, заметьте! – ещё расскажу, если не вычеркнет…), – но и тогда, даже к стулу скотчем примотанному, чтобы жалко стало себя, как такое придёт? – а никак не придёт!.. такому не прийти в голову!

Жалко себя стало, потому что даже попытки меня хоть как-то понять Рина-Марина себя лишила. Осуждённым на смерть и то слово дают. Не всем и не всегда, правда. Но всё-таки.

А тут предрешённое предубеждение…

Факт, я особой вины за собой не чувствовал. А если без экивоков, слово «особой» тут лишнее. Не скажу «на моём месте так поступил бы каждый», нет, это слишком. Только не знал я за собой вины – если по совести. По моей совести.

У Марьяны был друг. И случай наш был для неё потрясением. Комплекс вины, и всё такое. Но голову она всё-таки ради меня вымыла… Не важно. Важно, что всё у нас тогда и закончилось как бы. Почти. А иначе и быть не могло – без всяких «почти», без всяких «как бы». Если не вдаваться в подробности. А я не собираюсь вдаваться.

Так это же случай – её.

Но у меня-то не было комплекса вины никакого. И голову я специально не мыл.

Я уже не говорю, что у женщин и мужчин всё по-разному.

Короче, обидно.

Поэтому и жалко себя.

Рину мне жалко было не так. Иначе. Жалко – насколько её понимал я обиду. Да, ей обиднее, чем мне. Но это обида другая. Ситуативная. Вот верное слово.

Пусть я прелюбодей. Но ситуативный. Так что «каждый бы так поступил» грех говорить, но по ситуации это верно – в пределе.

Я же не отрицаю вину (что не мешает не чувствовать себя виноватым). Я бы правду сказал, не скрыл ничего. Попросил бы прощения. Даже клятву искренне дал бы – на будущее. Попросил бы дать шанс мне – последний. (И первый, и главное, первый, потом уж последний!) Да всё, что угодно! А толку? Она бы мне не поверила. Она бы сказала, роль играешь! Роль не роль, а что значит роль? Ну, роль. Или не роль. Откуда я знаю. И почему пустота? Где тут во мне пустота, когда я всем переполнен?

Всем!

То есть всеми.

Много меня. Да, много меня!

Но меня. А не моей пустоты.

Роль? Но моя! Не пустота никакая, наоборот – я каждый раз, каждый миг тот, чью роль в этот миг исполняю!

Вот уж не надо меня отрицать!

Не надо отрицать моего содержания!

И всё равно, пусть ты будешь права, пусть права ты будешь по определению, а я не прав по определению буду, но почему же не выслушать, почему не попытаться понять?

Жалко и то, что погасло важное что-то. Именно доверие, вот что. Залог свободы. Мы же по умолчанию предоставляли друг другу свободу. Мне так, по крайней мере, казалось. В силу доверия. И я им дорожил. Мы ведь без дураков любили друг друга. И любовь была выше случайностей всяких. Ну случилось бы что-то подобное, Рина-Марина, с тобой, я бы разве устроил сцену тебе? Я бы попытался понять. И понял бы, понял! И она бы меня поняла – моё понимание. Хотя, подумал, это всё же вопрос. Да, тут надо подумать. Нет, не в ревности дело. Если бы с Кириллом было бы так у неё, мне бы, честно скажу, не понравилось. Но могло ли с Кириллом так быть у неё? Нет, конечно. Вспомнил, как рванул я домой из того кабака, бросив Настю одну. Но это не ревность. И Рина тут ни при чём. Всё дело в Кирилле. Только в Кирилле. Я почувствовал, что завожусь, тот эпизод вспоминая. Но стоп. Я сказал себе: стоп. Сейчас о другом.

Я на курсе был единственным, кто прочитал «Анну Каренину». Стива Облонский в самом начале переживает, попавшись. Запомнились его представления о предполагаемой снисходительности жены. На полке стоял Толстой в шести томах – тогда были книжные полки в квартирах (или шкафы), книги на книжных полках стояли, – я подошёл, взял том с «Анной Карениной», вот, на третьей странице: «…смутно ему представлялось, что жена давно догадывается, что он не верен ей, и смотрит на это сквозь пальцы». Это Облонский. И далее: «Ему даже казалось, что она… – далее следуют её возрастные недостатки, их опускаю, – по чувству справедливости должна быть снисходительна. Оказалось совсем противное». Хоть эпиграфом ставь. «Должна быть снисходительна». И я, допускаю, должен. Оба должны. Если действительно любим друг друга. Те двое были нас значительно старше – Облонский, как понимаю, меня где-то на шесть лет, Долли его старше Рины моей даже на семь, по моим прикидкам, и я, в отличие от Облонского, который своей уже шесть лет изменял, всё же верность в целом хранил, при том, что мы вместе почти что год.

Это много. Немало.

Я уже не говорю о нашей принадлежности к так называемым артистическим сферам, богема и всё такое. Не аргумент. Не спорю. Но чувство справедливости разве не велит быть снисходительным?

И вообще, давай начистоту, как-то это провинциально, ты не находишь? Или мы не современные люди? Даже перед читателем как-то неловко, нет, правда – пускай даже перед гипотетическим…

И вот что скажу. Быть истеричкой стыдно, Марина. Стыдно и непродуктивно. Истерика бесполезна, вредна, она обнуляет чужую вину. Я бы мог осознать вину глубоко, мог страдать чувством вины, если бы не твоя, Марина, истерика. Меня бы плитой придавило твоё смирение, когда бы оно было возможно. Ты бы могла меня кротостью испепелить. Смирение и кротость – страшнее оружия нет!

А ты в истерику. Это ошибка.

И потом я не знаю источник. Насколько он достоверен, надёжен? Вдруг преувеличение было за гранью критической? Может быть, там содержался вообще клеветнический элемент? Может быть, мне вообще за другое попало? Кстати, да. За то ли, за что я думаю?

Эта мысль заставила вспомнить меня весь эпизод. Вот что могли значить её слова: «Подло не это, подло вот это»? Надо было спросить, что значит «вот это»? Почему оно подлее, чем просто «это», которое то? И что это «это» такое? Может быть, здесь недоразумение какое-то, и всего-то делов. Может, я оклеветан. Могла быть просто ошибка. Не просто – трагическая ошибка. И значит, зря я её упрекаю.

Но с другой стороны… взять проступка моего фактическую сторону… могла ли она сама по себе такую реакцию спровоцировать?.. Ты, наверное, Марина… но в это мне трудно поверить… Ты, наверное, подумала, что я нарочно?.. Нарочно тебе на палец тогда наступил?.. Чтобы тебя в больницу упечь?.. на несколько дней?.. а самому?..

Что – правда?..

Ты так подумать могла?

Но позвольте, это тогда вообще финал финалов. Тогда – антропологическая катастрофа. Любые разговоры о доверии тогда вообще бессмысленны.

А ещё (вспоминал я эпизод): «Ты даже имя у меня отобрал!»

Ого, имя у неё отобрал!

Во-первых, не отбирал. Рина это и есть Марина. Самой, что ли, не нравилось? Никогда не возражала. Рина и Рина. А во-вторых, почему «даже»? Кроме «имя отобрал» (самое последнее, что есть у тебя?), что ещё подразумевалось – за пределами этого «даже»?

Нет ответа. А я искал.

Вспоминая эпизод, прокручивал в себе нелепые перипетии, ещё с большей силой себя постигая – в изматывающей опустошающей роли реконструктора рокового скандала. Ужасная самоотдача.

По правде сказать, он мне ещё не виделся роковым. Как бы я ни затрачивался, мысль запасная в мозгу таилась: «Придёт». Ушла она без ключей, без документов. Мобильников не было у нас ещё, а то бы ушла без мобильного.