Сергей Носов – Фирс Фортинбрас (страница 25)

Трудные переговоры, трудная роль. Практически бессловесная, но энергозатратная, выматывающая психологически. Глаза у их главного были бесцветные, пустые, без выражения, абсолютно не отвечающие его же манере темпераментно изъясняться – как будто два разных человека, совмещённые в одном теле, смотрели и говорили независимо друг от друга. Мой взгляд просто проскальзывал сквозь его глаза, не задерживаясь, и где-то за ними вял, расфокусировался, прекращаясь, – тот самый случай, когда трудно глядеть. Он старался не смотреть на меня, но я чувствовал, как его бесит мой взгляд, того гляди и сорвётся, но я не знал, допускался ли этот возможный эксцесс планом Феликса. Да и сам Феликс меня тревожил не меньше – откуда мне знать, что у него на уме? Что в критический момент можно ожидать от человека в малиновом пиджаке и нелепых подтяжках, известного своими безумными инвестициями? Хуже того, я сам себя опасался. Я опасался, что исполнителя заданной роли во мне победит внезапно проклюнувшийся импровизатор. Со мной бывает такое. Редко, но бывает. Театром второго порядка я называю это странное творческое состояние. Оно настигает меня в самый ответственный, самый рискованный момент – как этот. Это сродни внезапному желанию выпрыгнуть из окна – только потому, что открыл его и посмотрел вниз. Одно предчувствие этого пугает меня до мурашек на коже – своего торжества над собой.

Но ничего, ничего, обошлось.

Сделав подобающее лицо, я добросовестно смотрел в глаза их главному переговорщику и ждал, не отводя взгляда, сигнала «так». Понять, о чём они говорят, я бы не смог, даже если бы это странное желание во мне возникло. Но, разумеется, на моём лице отражалось будто бы понимание ситуации. Сам-то я понимал, что ощущать себя дураком не вполне честно, не вполне справедливо по отношению к себе же, поэтому подчинял себя целиком этой игре, лишь на первый взгляд простой, нехитрой, малозатратной. И всё равно в какой-то момент у меня возникло ощущение, что я объект коллективного розыгрыша. Что это они меня вместе дурачат, по причудливой прихоти Феликса.

Секундное ощущение – серьёзно говорить тут не о чем, – просто мелькнуло в мозгу что-то такое: новый сценарный ход, возможность сюжетного поворота. Не отвлекло. Я сыграл роль до конца. Дважды исполнил жест рукой по сигналу Феликса. И оба раза, кажется, к месту.

– Боюсь, так не получится, – сказал их главный, на что Феликс отреагировал мгновенно:

– Бояться – лишнее. – И добавил: – Так.

Я немедленно сделал жест – словно перевернул страницу – и сразу отметил, как напряглись наши партнёры. Они допустили ошибку: нельзя на переговорах произносить «боюсь».

Тут же Феликс выдал несколько звонких фраз, несомненно, означавших что-то важное, но только не для моего понимания, – я даже приблизительно не могу передать его внушительный монолог.

– Мы сожалеем о том досадном эпизоде, – пробормотал их главный, – но изменить начальные условия невозможно.

– Тогда ноль, – парировал Феликс. – Так.

Я повторил жест.

– Бить лежачих? – спросила та сторона, как бы шутя – насколько я это мог понять по выстраданной улыбке их главного переговорщика; да он просто съёжился под моим взглядом.

– Никто не просит откупных, – произнёс Феликс.

– Вопрос в другом, – сказал тот. – Третья сторона и гарантии.

– Два вопроса, – ответил Феликс.

– Разумеется, – согласился тот. – Два вопроса, один ответ.

– Секир-башка, – сказал Феликс.

– Секир-башка, – повторил их главный.

Я понял: они пришли к соглашению – и перевёл взгляд.

По знаку своего шефа его помощник достал из кейса коричневую папку, хотел было передать её Феликсу, но дал мне, потому что указательный палец моего патрона резко сориентировался в моём направлении.

– Возвращаем с благодарностью, – сказал их предводитель. – Даже не открывали.

Мне не понравился его язвительный тон. Папка была старосоветской, в коленкоровом переплёте, и что удивительнее всего, она была перевязана крест-накрест обыкновенной верёвочкой. Что имело, по-видимому, значение: эта идентичная верёвочка свидетельствовала о неприкосновенности объекта с тех давних времён, когда ею воспользовались.

Я убрал папку в кейс, который мне перед встречей выдал Феликс, заранее предугадавший счастливый итог переговоров. На этом таковые и завершились.

В машине Феликс забрал у меня кейс и положил себе на колени – он сидел рядом с водителем. Проверять содержимое папки не находил нужным. Был очень доволен.

– Вы их убили, Никита. Убийственный результат. Будут локти кусать. Их право.

Он, конечно, знал, о чём говорил, а я и сейчас не знаю, что это было.

25

Казалось бы, всё хорошо складывается. Чем плохая неделя? Вот эта «стрелка» прошла как нельзя удачно – допустим, о её выдающемся успехе, меня мало касающемся, я могу судить только по реакции Феликса, но всё равно, здорово же, что без эксцессов!

Я получил от него гонорар – флакон эликсира. Вручён мне был этот чудесный предмет с самым серьёзным видом. И напутствием: «При вашей телесности – четыре капли на голодный желудок – не более». Ну и прекрасно – поблагодарил и положил его в карман сумки, которую обычно таскал с собой на плече, – в мой отдел забываемой мелочи. Деньгами, конечно, было бы предпочтительнее, на худой конец – лазерным принтером, но хрен с ним, работу свою, честно сказать, я не ценил высоко.

Главный итог: в пятницу выписка Рины, ну да – костыли, ещё недельку надо их потерпеть, перелом пальца дело такое – пока заживёт, но главное, что от тех безобразий и следа не осталось, отёка как не бывало – ни рук, ни лица! Я в честь её возвращения торт шоколадный купил, небольшой (большой нам не съесть). Красивая, жизнерадостная, здоровая – чего ещё надо?

А сам я на этой неделе, пока в больнице была, снимался три раза.

Марьяна в тонус вошла – и не остановить автора! И Буткевич как заводной. Едва за ней успевает.

А Феликс угомонился. Это ж прекрасно. Правда, по-прежнему он требует жертв. Но без огульной критики!

В эти дни, пока Рина в больнице была, мне стало казаться, что сериал получается. Новых трёх серий я теперь мог прочитать целиком сценарии. Нормально, нормально. Темы известные – отцы и дети, супружеские измены, скелеты в шкафу, тайны рождения и всё такое, наш ответ «богатым», которые «тоже плачут», клюква, конечно, но обусловленная рамками жанра, и даже не без иронии над собой, – в общем, вполне сносно. Отдельные эпизоды просто хороши. Задушевные разговоры, без пафоса, но которые трогают даже самое чёрствое сердце. Умеет Марьяна, умеет. Смерти, навязанные инвестором, тоже нашли у неё оправдание, хотя бы эмоциональное, – персонажи сами не могут понять, что происходит вокруг, удивляются этому (а когда герой удивляется, сразу же хочется верить ему): стал загибаться народ. Так это же правда. И мы все о том же. Смертность у нас действительно подскочила.

Буткевич задействовал свою престарелую маму, а Хунглингер дал на съёмки отца-старика, возвратив его с дачи и поселив в его же квартире, по сути, на съёмочной площадке (словно на съёмной жилплощади). Так образовалась чета старых родителей Мих Тиха, готовых отметить свою бриллиантовую свадьбу. Очень он удивился (реальный Мих Тих), когда узнал, что не сирота в своём пожилом возрасте. И были не правы те, кто думал, что вводят в сериал стариков как лёгких жертв капризов Феликса, наоборот, согласно его директивам, так задавалась тема долголетия. Марьяна придумала, как обозначить присутствие стариков в жизни других героев, и написала для них щадящий эпизод. Мама Буткевича бойко сыграла, почти с азартом, а папа Хунглингера немножечко плыл. Но голова у него в целом работала, он помнил из дореволюционного детства.

Мне как актёру, может быть, не хватало яркости в придуманной для меня роли. Но и в этой была своеобразная прелесть. Я в каждой серии являлся нежданно-негаданно – всегда с ворованной колбасой. Ставил героев перед нравственным выбором. Было во мне демоническое начало. Я персонаж-искуситель.

Мы много говорили с Марьяной об этом – обо мне – в смысле о моём герое – в смысле о герое, конечно, её, потому что она автор. Она вслед за Феликсом увидела в нашем Никите (так зовут персонажа) ключевую фигуру – но только безотносительно Феликсовых влияний и отношений. Герой был действительно наш, её и мой, он объединял нас, её и меня, в творческом поиске – говорю же, она схватывала на лету все мои подсказки и помыслы. К тому же её обещала увлечь идея с закадровым текстом. Марьяна лишь начинала делать наброски моих закадровых комментариев, а текст целиком я должен был начитать, когда сняли бы двенадцать серий.

Так что в творческом плане эта неделя прошла не бесцельно.

Но Рина, когда вернулась в пятницу, была немного разочарована моим участием в сериале.

– Что же у тебя одно и то же? Продавец ворованной колбасы… да и только. А где эволюция персонажа?

«Арка», теперь это так называют, она же «дуга героя». Мы такими терминами тогда не пользовались.

Тут дело такое, я особый – константный герой. Тот абсолют, относительно которого меняется всё остальное.

Но и здесь не всё так просто. Образ, который я создаю, не статичен. Движение есть. Это путь моего самораскрытия. Сам я внешне не изменяюсь, положим, но по мере развития действия раскрывается… нет, не мой характер, но значение моей миссии. И путь этот, надо отдать должное режиссёру, он угадал с первого раза, когда попросил меня играть «инфернального афериста». Просто в один прекрасный момент зритель вдруг догадается: я, продавец ворованный колбасы, – фигура действительно демоническая. Вот где прикрытие! Колбаса – прикрытие, а на самом деле я… я некто!