Сергей Носов – Фирс Фортинбрас (страница 24)

– Слушаю внимательно.

– Намечается важная встреча, скажем так, нетипичная. Хочу попросить вас на ней поприсутствовать. Вы будете сидеть рядом со мной, молчать и делать лицо, как тогда, в третьей серии, когда вы появились впервые. И ещё – как тогда – делать рукой, как бы между прочим, ненарочито. Сделайте… Вот так. Именно так! По моему тайному знаку. Условимся, я говорю «так», и вы делаете так рукой. Чтобы они видели. Для меня это важно. Согласны?

– Вы зовёте меня… на «стрелку»?

– Очень надеюсь, до стрельбы не дойдёт. Нет, правда, это не опасная встреча. Просто хочу, чтобы вы были рядом. Обсудим ваш гонорар. Хотите натурой? Как вам – на выбор: пузырёк эликсира или… ну лазерный принтер, к примеру?

– Лазерный принтер! – сказал я. – Правда, у меня нет компьютера…

– Зачем же вам принтер, если нет компьютера? Тогда пузырёк эликсира… Хорошо, разберёмся. Скажите… А есть ли у вас актёрская мечта? Назовите пьесу.

– Если честно, то «Гамлет».

– Разумеется. Из вас получится редкостный Гамлет, не сомневаюсь.

– Мне Гамлет не интересен, я про другую роль.

– Не Гамлета? А кого же? А! Ну конечно… Тень отца Гамлета!

– Фортинбраса.

– Отца Фортинбраса?

Я промолчал. Он соображал, однако.

– Тень отца Фортинбраса?

Подумал, что смеётся, прикалывается. Но нет: соображал – приближался к разгадке.

– Это который в конце?

– Ну да, Фортинбрас.

– Хороший выбор. Шекспир любую сцену украсит. А театр? Назовите театр, в котором вы бы хотели сыграть… Фортинбраса?

– В любом.

– Хорошо. Запишу: Фортинбрас.

22

Я по природе мирный. Не драчун. Со мной по жизни связываться остерегаются, а сам я по части драк не инициативен. Масса большая, могу не рассчитать. Был случай в девяносто втором, совсем по молодости, – замахнулся пустой бутылкой в одной пёстрой компании. Это я роль вздумал исполнить – Крутого-в-ярости. Был повод. О да, с моей комплекцией более чем убедительная сцена получилась. Более чем реалистичная – сюрреалистичная, без преувеличения! В первую секунду – всеобщий испуг, а во вторую – согласно замаху – бутылка полетела назад и попала в бюст Владимира Ильича, выставленный в этом кабаке для антуража. Бутылке с пивом хоть бы что, неоткрытой, а гипсовая голова раскололась. Моё выступление такой эффект произвело, что все, кто ссорились, немедленно помирились. Мне, правда, пришлось за бюст заплатить – немного, в те дни он ничего не стоил.

Сейчас мне не смешно – и по причинам, скорее, метафизическим. Хотел бы забыть эту историю. Но вспомнил, однако. (И записал.)

Да уж, это тебе не Штирлиц и Холтофф.

23

С. А. называет это «подмигиванием». Вот я сообщаю гипотетическому читателю (как сейчас), что если данная фраза действительно наличествует перед глазами, то С. А., будучи редактором, её пропустил, оставил. Если наш случай таков, что предыдущая фраза, равно как настоящая, отсутствует, то и рассуждать дальше об этом бессмысленно, бесполезно. И всё-таки первый вариант, по-моему, вероятнее – тем интереснее мне загадка восприятия С. А.

Надо понимать, что предыдущий абзац был им прочитан, как-то оценён и по какой-то причине не изъят.

– Вы где-то в начале пьёте водку «Распутин», хорошо помню такую. Всё верно, он там на этикетке подмигивал. Удостоверял подлинность. Чтобы подделки не было. А вам так зачем? Нравится подражать?

С. А. не признаёт «подмигивания» в любых вариантах – считает всё это малодостойным приёмом, но, по-видимому, конкретно сейчас, стерпел, что я нахально ему подмигнул, и даже терпит мои (теперь уже больше того) ужимки.

Вместе с тем он, вероятно, подверг эти пассажи в той же степени редактуре, что и весь до сего места приготовленный текст.

Иногда мне трудно себя узнать.

С. А. мне сказал, что редактировать меня ему интересно. Для него этот опыт весьма необычный. Вроде работы с чужими мозгами.

Я многословен, а он вычёркивает – слова, фразы, абзацы, перечеркнул две главы, изменив сквозную нумерацию (обе, кстати, со своим – С. А. – участием). Композицию в целом щадит.

Какое это имеет отношение к моим мозгам, не знаю.

Я согласен, так лучше. Гораздо. Но проблема в другом. Текст мой всё меньше походит на мой и всё больше напоминает по стилю сочинения моего увлекающегося руководителя. А как он пишет, мы знаем.

Когда я аккуратно ему намекнул на опасность подмены, он замотал головой:

– Нет, нет! Только не подумайте, что я претендую на соавторство. Вы можете оставить всё как есть. Но мне самому интересно, что с вами получится. Пишите, батенька, продолжайте.

Он сказал «с вами», а не «у вас».

Хотя вернее было бы – «с нами».

(Ау, многоуважаемый С. А.! Есть это здесь? – не вычеркнули?)

Не возникает ли эффект двойника?

Не проступает ли сюжет вытеснения?

А вот я позволю себе сопротивляться. Получится ли?

24

Встреч было две. Рассказываю о первой.

Эта была очень важной для Феликса, и он трусил. И мне ужасно не понравилась его показная самоуверенность. Не понравилось и то, что ехать нам пришлось на окраину – место переговоров можно было бы назвать «домиком лесника». Чем оно лучше других, не знаю. И то, что нас двое (водитель не в счёт), а тех три человека, мне не понравилось тоже. А более всего мне не понравилось, как он представлял мою роль в этом переговорном процессе.

Ещё в машине я пытался добиться от Феликса, кого мне надо изображать.

– Того же, кого тогда… ну когда там, в прихожей…

Я не стал ему говорить, что тогда играл «инфернального афериста», это могло бы внушить ему неуверенность в его собственном восприятии образов – он явно рассмотрел в моём герое что-то своё и этим впечатлением дорожил.

Но мне надо знать. Здесь не мой спектакль. Я исполнитель и хотел бы знать, что конкретно ждёт от меня заказчик. Кого играю? Того, кто способен достать пушку и хладнокровно перестрелять оппонентов, или я тот, кто готов достать из рукава убийственный аргумент, одна возможность чего должна у них заранее вызывать оторопь, или я, может быть, человек-зеркало с предварительно заданной кривизной, заставляющий ту сторону осознавать ущербность своей позиции? Феликс, выслушивая мои профессиональные вопросы, только и повторял «интересно, интересно», но при этом объяснить словами предполагаемую концепцию не мог, он доверял интуиции. Его пленил рисунок моей прежней роли безотносительно моего существования в новых предлагаемых обстоятельствах. Он сам не совсем понимал, что от меня хочет. Думал, что это я понимаю. Приходилось выпытывать сверхзадачу, помогая наводящими вопросами. Сочинять её самому. Спросил наконец:

– Тайное могущество и снисходительность?

– Именно так! – воскликнул Феликс.

Для себя я решил: этот мой спектакль будет называться «Инфернальный аферист-2, или Игра по чужим правилам».

(Вариант: «…для чужого дяди».)

Феликс не был уверен, должен ли быть я при кейсе. Кажется, чемоданчик мог пригодиться, но «как у Тарантино» он не хотел. Ввиду его собственного одеяния проблемка мне показалась надуманной.

Да, что касается дресс-кода. Одет был я, как при первом моём появлении в сериале. Воля Феликса на то; ему захотелось меня видеть таким – в бежевой рубашке навыпуск. Его же собственный прикид был, на мой взгляд, вызывающе двусмысленным – типичный для «новых русских» малиновый пиджак странным образом сочетался с кричаще неуместными, немыслимыми для мужской моды тех лет подтяжками, которые, распахнув пиджачные борта, Феликс демонстрировал с почти наглым пренебрежением к неписаному этикету и господствующим стереотипам. Меня самого обескуражили эти глупейшие подтяжки, когда я их увидел на Феликсе, – признаться, мне было бы спокойнее, если бы он нацепил на шею золотую цепь, непременный атрибут «новых русских»; правда, сейчас я думаю, эти подтяжки были тоже по-своему убедительны: возможно, они отсылали к Чикаго 30-х годов. А может, наоборот, Феликс изъявлял так своё миролюбие (нет пушки под пиджаком), но тогда тем зловещее, надо думать, смотрелась моя персона.

Если наша одежда действительно выражала какой-либо месседж, задуманный Феликсом, то, я полагаю, такой: от этих ребят можно ждать всего, чего угодно.

Переговорщики с той стороны (трое в строгих костюмах), на мой неподготовленный взгляд, тоже что-то внешним видом транслировали – думаю, идею незыблемости каких-то принципов и одновременно с этим принадлежность к некой могущественной корпорации, а также серьёзность намерений.

С кем, про что, для чего – какие там детали! – Феликс по существу этой встречи вообще мне ничего не сказал определённого, и я ему благодарен за это: не знаю, как другим, а мне неосведомлённость только помогает выражать столь тонкие материи, как тайное могущество и снисходительность. Для меня эти переговоры так и остались ребусом. Одно могу сказать: обе стороны имели друг к другу некоторые претензии, и встреча эта была следствием каких-то прежних несообразностей. Всё, что говорилось, говорилось крайне туманно и со значением. Странные переговоры – вроде бы до чего-то хотят договориться, но главное остаётся – в недоговорённом, в недовыговоренном. За многозначительными фразами явно слышалось взаимное недоброжелательство, дело порой доходило до скрытых угроз, насколько я способен воспринимать – и даже не значения слов, но интонационные перепады. Говорящая голова, которую я сверлил взглядом, выдавала эмоции модуляцией голоса, тогда как мой Феликс, оставаясь нарочито сдержанным, придерживался стиля пугающей вкрадчивости. По-моему, у него был козырь. С той стороны, как понимаю, намекали на какие-то непреодолимые обстоятельства, по крайней мере, прозвучала фраза: «Так сложилось исторически», – на что Феликс незамедлительно ответил: «История подождёт».