Сергей Носов – Фирс Фортинбрас (страница 16)

Вот почему, спрашивается, я? Я – такой умный, начитанный, многознающий? Почему мне всё интересно? Зачем я знаю, что в беловом автографе «Трёх сестёр» было? Я что, театровед какой-нибудь? Некоторые режиссёры убеждены, что актёр глупым быть должен. Вредно ему задумываться о природе своего дара и прочих тонких материях. Чувствуй, а не думай. Понимай, не мудрствуя. Но есть и умные в нашем цехе. Вот я. Я умный актёр. Даже очень, мне кажется. Категория – «редкость»…

Рина чистила картошку на кухне, я пошёл к ней и рассказал о нашем разговоре.

– Ну и что, – Рина сказала, – Толстой тоже пьесы Чехова недолюбливал.

– Толстой! Да он Шекспира выше сапог не ставил! А что он понимал в «Гамлете»? О Фортинбрасе знаешь, он что говорил?

Не знала, конечно. По правде, я сам не помнил, что он говорил о Фортинбрасе. Да и не важно. Наверняка ничего хорошего.

– Не слышала, чтобы ты Чехова так сильно любил.

– Сильно не сильно, я всегда уважал драматургию Чехова. Мне только некоторые роли не нравятся. Точнее, одна. Ты знаешь какая.

Ну вот почему, почему я такой умный?

Рина лопаткой-дощечкой помешивала картошку на тефлоновой сковородке, и мне показалось, что она слишком доверилась рекламным обещаниям неподгорания: подсолнечного масла можно было бы добавить побольше. Не вмешивался. Тут она и сказала, что тефлоновая сковородка – это вещь замечательная, спасибо, но всё же вчера, в день своего рождения, она просто уверена была, что я ей сделать хочу подарок другой – какой? (спросил я невольно), – другой (и помолчав): да ясно какой: руки попрошу, сделаю ей предложение.

Ошеломила.

Больше, чем Марьяна своим незнанием «Трёх сестёр».

Нет, правда. Мы же вместе и так живём, и нам вдвоём хорошо. Вот и вчера нам было даже очень хорошо, в твой день рождения, Рина, а уж вспомни-ка ночь. И ты была, говоришь, уверена? Но я о другом думал, и мысли у меня такой в голове не было. А если бы появилась мысль, что бы это поменяло, попроси я твоей руки действительно? Откуда мне было знать, что ты так это серьёзно воспринимаешь? И что именно вчера я должен был это держать в голове? Мне всегда казалось, что ты меня видишь насквозь. Помнишь, я тебя «мой рентген» называл? А ты совсем не представляешь, оказывается, что в моей голове, Рина. У меня там вполне приличные мысли, ну мысли как мысли, но и близко они не лежат с тем, что ты приписать мне, оказывается, готова. Вот тебе и рентген. Ну как же так, ну откуда же убеждённость такая? Я что, намекал как-нибудь на нематериальный подарок? На отношения наши в их плане формальном? И я теперь виноват? А в чём? В том, что ты напридумывала за меня, мне ничего не сказав, когда я и не знал ничего – чего ты напридумывала? Риночка, в чём претензия? Нет, я, конечно, тоже хорош. Мы с тобой так вчера, так хорошо, а я даже догадаться не мог, что на самом деле в твоей голове. Вот уж точно внезапность! А ты сама намекнуть не могла? Хотя бы. В день такой. Раз он такой. Но нет, всё равно не понимаю – такая разница в мыслях!

А всё опять к одному сводится – к фатальной невозможности понимать друг друга.

Всё к тому же – как мы друг друга воспринимаем. По-разному и неверно.

Думал об этом в смятении чувств.

– Сардельку сам сваришь. – Рина сказала, выключив газ. – Ешь.

И ушла в комнату.

13

Я театр на ногах, только надо подумать какой – Большой драматический или Малый? А может – комедии?

Кто во мне не спит никогда, это актёр. Он даже не спит, когда я сплю. Даже во сне (в моём сне) он не даёт мне забывать, кто я.

Иногда, чтобы обуздать его, я вынужден призывать на помощь внутреннего режиссёра.

А бывает – и художественного руководителя моего внутреннего театра. Этот способен давать стратегические установки. Твой спектакль, например, сегодня такой-то, играй то.

Иногда актёра полезно посвящать в репертуарную политику театра, пусть знает, что после спектакля «Кит-утешитель в гостях у женщины» последует «Кит-профан на пороге инициации».

В особых случаях, когда мне изменяет уверенность, меня выручает суфлёр, но это редко бывает: всё-таки прислушиваться к голосам – это из области шизофрении. А я себя контролирую.

А кто же зрители? Зрители – внешний фактор. С кем по жизни сталкиваюсь, те и зрители. В общем случае они не обязаны знать, что видят спектакль. Могут даже не догадываться о представлении. Это когда я подстраиваюсь под них. Сам-то я знаю, что это игра. Мне и достаточно.

Мне достаточно моих внутренних аплодисментов.

Но могу в соответствии с ролью, принятой на себя, вызвать и сильную реакцию.

Могу, например, удивить. Люблю удивлять.

Но сам я давно не удивляюсь.

Как-то отвык.

Могу сыграть удивление – могу для публики, могу для себя. Наверное, когда для себя, могу себя обмануть (при условии, что захочу обманываться). Но это будет всего лишь игра, что и будет мною успешно осознано – не без помощи внутреннего театроведа, которого, признаться, я недолюбливаю, пусть чаще спит, мне с ним скучновато.

Вот и сейчас, похоже, с помощью букв затеваю какой-то спектакль. Внутренний театровед мог бы объяснить какой. Только ну его к лешему. Актёры не любят театроведов. Они способны без них.

14

В пятницу после завтрака мы пошли в комиссионный магазин купить стул. У нас был стул и табуретка, а когда приходил кто-нибудь, надо было двигать стол к дивану или брать у соседа и (или) на кухне. Мебельный комиссионный рядом с нами – две автобусные остановки. Всё хорошо, ничего особенного. Купили, который ей давно приглянулся, – я стул несу, она рядом. И вот это на ровном месте случилось: вздумалось ей мне помочь, взялась рукой за ножку, а сама вперёд меня шагнула, лицом ко мне. Ну я и наступил на ногу.

Взвыла.

Я вес вешу.

На палец наступил, на большой. Пальчик у неё хоть и большой, но маленький.

Прыгала на одной ноге. Я переживал.

Рядом пустырь, скамеек нет, естественно. Поставили стул, села, на стуле сидит, ногу вытянула, ждём, когда боль пройдёт. «Лучше?» Плечами пожимает. Была даже идея распить бутылочку сухаря, чтобы не скучно сидеть было, – и это она (она!) сама предложила, похоже, от отчаяния или же с целью обмана злонамеренных демонов, готовых торжествовать: палец начинал пухнуть.

Взяли такси, поехали в травму.

Её спереди посадил. Сам со стулом – на заднем сиденье.

Там очередь.

Очередь. Осмотр. Рентген. Перелом пальца.

Приятного мало, но не смертельно. Гипсовую повязку наложили. Месяца полтора заживать будет.

Я взял костыли напрокат. Была там такая услуга.

Но палец этот ерунда по сравнению с тем, что дальше случилось.

Ей там укол сделали, и вот тут ситуация резко ухудшилась. Аллергия. Теперь уже стало пухнуть лицо, причём стремительно. И дыхание затруднилось, хватала воздух ртом.

Я растерялся. Помню, спрашивал: «Что это? Что это?»

Травматологи сами заволновались – «скорую» вызвали.

Вот тебе и сходили стул купить.

Приехала «скорая» – сделали ещё один укол, я нерешительно протестовал, помня о предыдущем, но мне сказали, так надо.

В машине ей не разрешили лечь, я рядом сидел, с её костылями. Она, красавица, на глазах превращалась в задыхающееся страшилище. Распухшее лицо пошло красными пятнами. Руки тоже распухли, я боялся коснуться её раздувшейся кисти, положил ладонь ей на колено. Колено было коленом, я гладил его.

Роль оптимиста («всё будет хорошо») сыграл для одного зрителя.

А скорее всего – сам для себя.

Дальше приёмного отделения меня пускать не хотели, но всё же я проник на отделение, потому что у меня были её костыли, а с её костылями меня не стали задерживать.

Она лежала в коридоре под капельницей. На классическом сквозняке.

Своё возмущение я усилил до гнева.

Я был Большой Человек, несомненно, Подкованный Юридически и Знающий, каким должен быть Порядок Вещей, а кроме того, Таящий Угрозу и Взыскующий Справедливости.

Ей нашли место в палате на четверых. Меня попросили уйти. Доктор сказал мне, что ему уже ясно, самого страшного не случилось и что сейчас она пойдёт на поправку. Просили принести завтра её личные вещи.

Про стул я забыл напрочь, он так и остался в травме.

Когда вышел на улицу, не мог сообразить, что делать дальше. Я никогда не слышал об этом – отёк Квинке. Сейчас он называется по-другому. Зачем я тяжёлый такой? Надо худеть.

Несколько часов бесцельно слонялся по городу.

Иногда мне хочется стать неодушевлённым предметом. Допустим, часами. Не испытывать волнений, страстей, я даже не уверен, что хотел бы исправно идти, может, лучше стоять на месте, чтобы от тебя отвязались.

И не надо меня заводить!

Сидел со старушками на скамейке – беспокойные, горячо обсуждали политику, предстоящие выборы. У каждой было по батону, и обе кормили птиц, причём одна благоволила голубям, другая – воробьям; политические предпочтения у них были тоже разные: у одной – Ельцин, у другой – Зюганов.