Сергей Нижегородцев – Маска (страница 10)

Я достал телефон, открыл её досье снова. Екатерина Власова. Тридцать три года. Бывший оперативник МВД. Сухие факты, строчки биографии. Ничего, что объяснило бы, почему я не могу выбросить её из головы.

Может быть, дело в том, как она держалась? В этой смеси профессионализма и скрытой уязвимости. В том, как напряглись её плечи, когда я заговорил с ней. В том, как она отвечала – коротко, по делу, но с каким-то внутренним огнём.

Я закрыл досье. Убрал телефон. Эти мысли непозволительны. Непрофессиональны. Опасны.

У меня нет права на личный интерес. Не к ней. Не сейчас. Не когда на кону стоит операция. Не когда любая ошибка может стоить жизни невинным людям.

И всё же… её глаза. Как светлая точка в мутном потоке лжи и притворства, в котором я существовал последние годы.

Я глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Поправил галстук. Вернул на лицо привычное выражение уверенности и спокойствия. Пора. Поляков ждёт.

Но где-то глубоко внутри, за всеми барьерами и щитами, которые я выстроил вокруг себя, теплилась мысль: я вернусь в казино. Увижу её снова. И, может быть, пойму, почему она так странно на меня действует.

А пока – работа. Единственное, что имеет значение. Единственное, что я умею делать по-настоящему хорошо.

Глава 5: Лидия Михайловна

Понедельник начался, как обычно – шум будильника, скрип старых половиц под ногами, привычная утренняя боль в суставах. Сорок лет в медицине научили меня просыпаться мгновенно, даже если тело просило ещё пять минут сна.

Каша булькала на плите, пока я заваривала чай. Всё как по часам – семь утра, пар от чайника, запах гречки с маслом. Кухонные часы отстукивали секунды, напоминая о времени, которое летит слишком быстро.

– Артёмка, вставай, соня! – позвала я, выкладывая кашу в тарелку с космонавтами. – В школу опоздаешь!

Послышалось недовольное бурчание, а затем шлёпанье босых ног по коридору. Мой внук, растрёпанный и сонный, появился на пороге кухни, сжимая в руках какую-то книжку.

– Бабуль, а ты знаешь, что чёрные дыры могут поглотить целую галактику? – вместо приветствия спросил он, плюхаясь на стул.

– Доброе утро и тебе, астроном, – улыбнулась я, поставив перед ним тарелку. – Сначала каша, потом космос.

Артём принялся есть, одновременно листая свою книгу и рассказывая о звёздах, планетах и чёрных дырах. Я слушала вполуха, поправляя ему воротник рубашки и проверяя, чтобы носки были надеты правильно – не наизнанку, как в прошлый раз.

Смотрела на него и думала – как же он похож на Катю в детстве. Те же вихры, та же привычка говорить с набитым ртом, та же страсть к космосу. Катенька тоже мечтала стать космонавтом, пока жизнь не развернула её совсем в другую сторону.

– А мама когда приедет? – вдруг спросил Артём, прерывая свой монолог о Сатурне.

Что-то кольнуло под сердцем. Вот уже третий месяц, как Катя звонит только по выходным. Говорит коротко, сухо – работа, командировки, всё в порядке. А в голосе – металл и усталость.

– Скоро, золотко, – соврала я, гладя его по голове. – У мамы очень важная работа.

Артём кивнул, словно понимал, хотя куда ему понять. 7 лет – это когда ещё веришь, что мама – самая главная в мире, даже если видишь её раз в месяц.

– Она нас защищает, да? – спросил он, поднимая на меня глаза – Катины глаза.

– Да, милый. Она защищает.

Только вот кто защитит её саму? Кто обнимет, когда страшно? Кто скажет – всё будет хорошо, Катюша?

Я смотрела, как Артём доедает кашу, и молилась, чтобы дочь вернулась целой. Чтобы однажды этот ребёнок проснулся и побежал не ко мне, а к той, кто должен быть рядом.

После завтрака и сборов в школу мы с Артёмом, как обычно, успели на последнюю минуту. Он вбежал в класс, когда прозвенел звонок, а я помахала ему через стеклянную дверь. Учительница улыбнулась мне, и я пошла домой – делать уборку, готовить обед, стирать, гладить. Обычные дела, заполняющие пустоту.

Вечером, после ужина и проверки уроков, настало время нашего еженедельного ритуала. Артём нетерпеливо устроился на диване, прижимая к груди планшет.

– Бабуль, скорее! Уже семь! Мама будет звонить!

Я присела рядом, чувствуя, как учащается пульс. Странно, что даже в моём возрасте сердце может так волноваться перед встречей с собственной дочерью.

Экран ожил, и вот она – моя Катя. Волосы собраны в строгий хвост, на лице – привычная сдержанность. Профессионал до кончиков ногтей.

– Мама! – закричал Артём, подпрыгивая на диване. – Мамочка, привет!

– Привет, космонавт, – улыбнулась Катя, и я увидела, как напряжение на её лице чуть отступило. – Как твои дела? Как школа?

Артём прижался к экрану, словно пытаясь пролезть сквозь стекло, чтобы обнять её. Я смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается тепло. Моя девочка. Моя. Сильная, красивая, упрямая – вся в меня.

– Мама, я получил пятёрку по окружающему миру! И мы с бабушкой ходили в планетарий на выходных! Там показывали Марс и Венеру, и знаешь что? Я решил, что буду астрофизиком!

Катя рассмеялась, и я поймала себя на мысли, что давно не слышала её смеха.

– А как ты, мама? – спросила она, когда Артём перевёл дыхание.

– Всё хорошо, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Погода налаживается, в саду помидоры пошли. Артём помогает.

Я не стала говорить, что ночами плохо сплю, прислушиваясь к каждому шороху. Не сказала, что вчера перебирала её детские фотографии и плакала. Не призналась, как скучаю.

Катя кивнула, и на мгновение в её глазах промелькнуло что-то – тревога? усталость? Но она быстро вернула себе контроль.

– У тебя всё… нормально? – осторожно спросила я.

– Всё отлично, мама. Просто работа, – она улыбнулась, но я-то знала эту улыбку.

Гордость и боль переплелись внутри меня. Гордость за дочь, которая никогда не сдаётся. И боль от невозможности защитить её, как раньше.

Когда Артём потянулся за третьей ложкой клубничного варенья, я не смогла сказать "нет". Его пальцы, испачканные в сладком соке, заставили меня улыбнуться.

– Бабуль, можно ещё немножко? – его глаза светились детской жадностью к сладкому.

– Конечно, золотко, – я подвинула банку ближе.

А у нас варенье было только на праздник. И то – из крыжовника. Кислое, с толстой кожицей, которую мама не успевала срезать из-за усталости. Помню, как сидели мы на кухне коммуналки – пятеро детей, прижавшись друг к другу на скрипучей скамейке. Ждали, когда мама принесёт хлеб. Вернётся с ночной смены и принесёт буханку. И это было событием.

Хлеб был свежий – а это было уже счастье. Хрустящая корочка, тёплый мякиш. Мы делили его по кусочку, стараясь растянуть удовольствие. Никакого варенья – просто хлеб.

– Бабуль, а почему ты так смотришь? – Артём прервал мои воспоминания.

– Просто вспомнила своё детство, – я погладила его по голове. – Знаешь, мы жили совсем иначе.

Помню, как наша учительница, Мария Степановна, говорила: «Последнюю крошку в ладошку сметаем со стола и в рот – хлеб – всему голова». И мы верили. Каждую крошку собирали, ни одной не оставляли.

А сейчас смотрю, как Артём небрежно откусывает бутерброд, оставляя недоеденные кусочки, и думаю – хорошо, что он не знает того голода. Не знает, каково это – ждать, когда тебе достанется очередь надеть единственные колготки на троих сестёр.

У нас была одна пара колготок. И одна зимняя шуба. Не «на выход» – на всё. Старшая сестра шла в школу первой, возвращалась – передавала шубу мне. Я бежала в свою смену, потом младшая. Мы не жаловались – так жили все.

– Бабуль, а что такого было в твоём детстве? – Артём облизал ложку и внимательно посмотрел на меня.

Я не стала рассказывать ему о коммуналке с одним туалетом на двенадцать семей. О том, как мы мылись раз в неделю в общественной бане. О том, как мечтали о мандаринах на Новый год.

– В моём детстве, Тёмушка, мы умели радоваться простым вещам, – сказала я, вытирая варенье с его подбородка. – И, знаешь, это было настоящее богатство.

Вечером, когда Артём уже спал, я села у окна с чашкой чая. За стеклом шумел дождь, размывая огни соседних домов. Мысли о Кате не давали покоя. Что она скрывает? Почему её глаза потускнели? И когда она наконец вернётся домой – не на день или два, а насовсем?

Утром я обнаружила, что Артём оставил недоеденный бутерброд на столе. Хлеб с маслом – почти нетронутый, только маленький укус с краю. Что-то внутри меня дрогнуло. Рука потянулась к тарелке, пальцы сжались.

– Артём! – позвала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Он прибежал с игрушечной ракетой в руках, глаза сияли – в своём воображении он уже был где-то между Марсом и Юпитером.

– Да, бабуль?

– Почему ты не доел? – я указала на бутерброд.

Он пожал плечами с той беззаботностью, которая возможна только в сытом, защищённом детстве.

– Не хочу больше. Можно выбросить?

Моё сердце сжалось. Нет, я не злилась на него – как можно злиться на ребёнка, который никогда не знал голода? Который не стоял в очередях за хлебом в морозный день, не пересчитывал копейки, не плакал от пустоты в желудке?

Я смотрела на его чистое лицо и видела другие лица – истощённые, с запавшими глазами. Лица моего детства, лица послевоенных лет.