Сергей Нижегородцев – Маска (страница 11)

– Нет, малыш, – мягко сказала я, забирая тарелку. – Хлеб выбрасывать нельзя.

Я разрезала бутерброд на маленькие кусочки и выложила на блюдце.

– Давай покормим птиц? Они будут рады.

Артём просиял – для него это было приключением. Для меня – способом не выбрасывать хлеб.

Мы вышли на балкон. Воробьи слетелись мгновенно, наполнив воздух радостным чириканьем. Артём смеялся, наблюдая за их суетой.

– Бабуль, а почему нельзя выбрасывать хлеб? – спросил он, когда последние крошки исчезли в маленьких клювах.

Я погладила его по голове, чувствуя под пальцами мягкие волосы – такие же, как у маленькой Кати когда-то.

«Ты даже не знаешь, что это – ждать хлеба. Ты не знаешь, что такое очередь. А я – знаю. И потому ты ешь. Хоть понемногу. Но с благодарностью.» Я не говорю это вслух. Только глажу его по голове.

– Хлеб, Тёмушка, – это не просто еда. Это труд многих людей. Это… уважение к прошлому.

Он кивнул, не понимая до конца, но принимая. И я подумала – может, в этом и есть моя главная задача? Не просто кормить и одевать, но передать что-то важное, что связывает поколения невидимой нитью.

Вечером, когда я готовила ужин, Артём внезапно ворвался на кухню с выражением настоящего отчаяния на лице, словно случилась катастрофа планетарного масштаба.

– Бабушка! У нас интернет тормозит! Я не могу мультик смотреть! – он потряс планшетом перед моим лицом, как будто это могло исправить ситуацию.

Я вытерла руки о передник и посмотрела на него – раскрасневшегося, с дрожащей нижней губой. Такое горе, такая трагедия. Усмехнулась – не зло, а как-то грустно.

– И что же мы будем делать без мультиков? – спросила я, помешивая суп.

– Это нечестно! – продолжал возмущаться Артём. – Я хотел посмотреть про космос, а он загружается и загружается, и ничего не показывает!

Мои мысли унеслись далеко-далеко, в холодную зиму семьдесят девятого. Тогда мы жили в старом доме с печным отоплением. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету. Электричество отключили на неделю – авария на подстанции. Мы сидели при свечах, закутавшись во все одеяла, которые нашлись в доме. Вода в ведре покрывалась коркой льда к утру.

– Ютюб у них тормозит, – пробормотала я, глядя в окно на современный район с яркими огнями. – А без него – конец света.

– Что, бабуль? – Артём поднял на меня недоумевающий взгляд.

– Говорю, что у нас в детстве и без света было. И без воды. И ничего – выжили.

Он смотрел на меня так, словно я рассказывала о жизни на другой планете. Для него мир без интернета был непостижим, как для меня когда-то – мысль о том, что в каждом доме может быть телефон.

– Без света? А как же телевизор? – серьезно спросил он.

– Какой телевизор, Тёмушка? – я рассмеялась, вспоминая наш первый черно-белый "Рекорд", появившийся, когда мне было уже четырнадцать. – Мы книжки читали. При свечах. А зимой на печке грелись.

Его глаза округлились от удивления, словно я описывала жизнь пещерных людей.

– Знаешь, что я тебе скажу, – я присела рядом с ним, взяв его маленькие ладошки в свои. – У вас сейчас всё есть. Одежда тёплая. Медицина – на уровне. Даже уроки по зуму можно делать, если заболел. Живите и радуйтесь, золотцы.

Артём задумался, глядя на погасший экран планшета.

– А что вы делали, когда было скучно? – спросил он после паузы.

– Скучно? – я улыбнулась. – У нас не было времени скучать. Мы во дворе играли, с друзьями. В казаки-разбойники, в лапту. Или помогали родителям.

Он кивнул, словно принимая какое-то важное решение.

– Бабуль, а давай поиграем в настольную игру? Ту, старую, с фишками?

И я поняла, что, возможно, не всё потеряно для этого нового поколения, выросшего с гаджетами в руках.

Ночь пришла незаметно, как и всегда. Убрала посуду, поцеловала Артёма перед сном, выключила свет в его комнате. Привычный ритуал, который помогает не думать о том, что сердце болит.

Сижу на кухне, перебирая старые фотографии. Вот Катенька в первом классе – с огромными белыми бантами и серьёзным взглядом. А вот она подросток – уже с этой своей прямой спиной и решительным подбородком. Как же быстро ты выросла, доченька. Как быстро ушла.

Если бы я могла написать тебе всё, что думаю. Если бы нашла слова.

Катя, девочка моя. Помнишь, как ты боялась темноты? Как забиралась ко мне в постель после каждого кошмара? А теперь ты сама – та, кто борется с чужими кошмарами. Ты выбрала путь, который я никогда не смогла бы пройти.

Закрываю глаза, и слова текут сами собой – письмо, которое существует только в моём сердце.

Ты сильная. Ты умная. Ты не стала такой, как я – ты стала лучше. Но, Господи, как же мне не хватает, чтобы ты просто вернулась домой. Не на денёк. А – насовсем.

Каждый раз, когда Артём спрашивает о тебе, я улыбаюсь и говорю, что мама скоро приедет. И вижу в его глазах надежду. Он верит мне, Катя. А я верю в тебя.

Твой сын растёт так быстро. Он научился завязывать шнурки, сам читает книжки про космос. Недавно нарисовал семью – себя, меня и тебя. Ты на рисунке выше всех и в какой-то странной форме. Сказал, что ты защищаешь мир. Если бы ты видела его глаза в этот момент!

Чай остыл, но я продолжаю держать чашку в руках. Тепло уходит, как уходят годы. Как ушла ты.

Знаешь, иногда я думаю – может, это я виновата? Может, если бы я была другой матерью, ты бы выбрала другой путь? Не такой опасный, не такой одинокий.

Но потом смотрю на Артёма и вижу в нём твою решимость, твоё упрямство. И понимаю – ты всегда была такой. С самого рождения. Моя маленькая воительница.

Дождь барабанит по окну, словно просится внутрь. Как и мои мысли о тебе, дочка.

Я горжусь тобой, Катенька. Каждый день. Но, пожалуйста, береги себя. Ради нас. Ради сына. Ради себя самой.

И знай – здесь всегда горит свет. Для тебя.

Солнце уже опускалось за крыши домов, когда я зашла в комнату Артёма. Он сидел у окна, склонившись над альбомным листом, и сосредоточенно водил карандашом. Маленькие пальцы крепко сжимали цветные карандаши, а на лице застыло выражение полной погружённости в процесс. Такой серьёзный, такой взрослый – и такой маленький.

– Что рисуешь, золотко? – спросила я, присаживаясь рядом на краешек стула.

Артём не ответил сразу, дорисовывая какую-то деталь. Только когда последняя линия легла на бумагу, он поднял на меня глаза и развернул рисунок.

– Это мы с мамой, – сказал он с гордостью.

На рисунке была женщина в тёмной форме – строгая, прямая, с тёмными волосами, собранными в хвост. Рядом с ней стоял мальчик, держащий её за руку. Они улыбались. Над ними светило большое жёлтое солнце с лучами-палочками, а вокруг были нарисованы какие-то здания.

– Видишь? Это мама на работе, а это я. Когда я подрасту, я буду с ней работать. Мы будем вместе ловить плохих людей.

Что-то сжалось у меня внутри. Я смотрела на этот детский рисунок – такой простой и такой пронзительный. Мальчик, который мечтает не о космосе или футболе, а о том, чтобы просто быть рядом с мамой. Даже если для этого придётся "ловить плохих людей".

Я сжала губы, чтобы не сказать лишнего. Чтобы не выплеснуть на этого ребёнка всю горечь, которая накопилась во мне за эти годы.

– Ты лучше бы просто был рядом, – тихо произнесла я, поправляя ему воротничок футболки. – Не работал. Просто жил бы с ней.

Но Артём уже не слышал меня. Он снова склонился над рисунком, добавляя какие-то детали – может быть, звёзды на погонах Кати, может быть, оружие в кобуре. Он уже был в своём мире – мире, где мама рядом, где они вместе каждый день, а не раз в месяц по выходным.

Я смотрела на его склонённую голову, на вихры, так похожие на Катины, и думала – кто я такая, чтобы разрушать его мечты? Пусть верит. Пусть рисует. Пусть хотя бы на бумаге они будут вместе.

– Когда закончишь, мы отправим фотографию маме, – сказала я, поглаживая его по спине. – Ей будет приятно.

Артём кивнул, не отрываясь от рисунка. А я вышла из комнаты, чувствуя, как предательски щиплет в глазах. Вот так и живём – между надеждой и реальностью, между рисунками и редкими звонками.

Катя, доченька, если бы ты только видела, как он скучает. Как мы оба скучаем.

Когда Артём наконец уснул, я вернулась на кухню – моё убежище, моё поле битвы, моё место силы. Привычные движения успокаивали: протереть стол, помыть чашки, сложить учебники на завтра. Жизнь, расписанная по минутам, чтобы не оставалось времени на мысли.

Но они всё равно приходили. Всегда в одно и то же время – когда дом затихал, когда не нужно было улыбаться и притворяться, что всё хорошо. Когда можно было наконец снять маску.

Я достала корзину с бельём. Артёмкины футболки с супергероями, носки с космическими кораблями, шорты с карманами, набитыми камешками и прочими "сокровищами". Перебирала, сортировала, складывала. Белое к белому, цветное к цветному. Если бы только жизнь можно было так же аккуратно разложить по стопкам.

Стиральная машина загудела, наполняя кухню монотонным шумом. Я села у окна, глядя на тёмный двор. Где-то там, в этой ночи, моя дочь. Что она делает сейчас? О чём думает? Страшно ли ей?

А вдруг с Катей что-то случится?

Мысль пронзила меня, как всегда, без предупреждения. Острая, беспощадная. Я знала, что её работа опасна. Что каждый день может стать последним. А если я не успею попрощаться?

Сколько раз я представляла этот звонок. Чужой голос. Официальный тон. "Примите наши соболезнования…" И что тогда? Как я скажу Артёму? Как объясню семилетнему мальчику, что мама больше не придёт?