Сергей Никоненко – Параллели (страница 28)

Он кормил малышку из бутылочки. Она обрадовалась тому, что муж возится с ребенком, легла в кровать и моментально провалилась в глубокий сон, сраженная дикой накопившейся усталостью. А дальше, дальше был этот ужас. «Он отравил ее!» – мысль влетела в ей голову, как свинцовая тяжёлая пуля.

После похорон Василий заговорил с ней о необходимости снять квартиру и съехать от родителей, но Фрося уже не слушала его. Ей было страшно оставаться с ним в одной комнате, в одной постели. Чувство, которое она питала к нему, боролось с чувством страха, любовью к погибшему ребенку и обиды за него. Дождавшись очередной поездки Василия, она написала ему откровенное письмо, объяснилась с родителями, которые отказывались верить в ее подозрения, и, попросив их отдать ее заявление об увольнении в отдел кадров, после чего выслать трудовую и другие документы на ее домашний адрес, поехала домой, к матери. Ее провожали родители Василия, посеревшие от горя и переживаний. Она не услышала от них ни одного упрека, только пожелания добра, да просьбу простить их за все, что не так. Фросе было искренне жалко родителей, за это время она тоже привыкла к ним, они были хорошими, интеллигентными личностями, искренне ее полюбили и оставались с чувством огромной вины перед нею и их первенцем – внучкой, которую так желали.

Вернувшись к матери в Атбасар, Фрося честно рассказала ей о случившемся с ней горе. Мать, внимательно выслушав дочь, сказала:

– Дочка, как же могло произойти такое, а вдруг ты ошиблась?

– Нет, мама, я чувствую это сердцем, я не могла больше оставаться с ним, я ему больше не верю.

– А что скажут люди? – сказала про себя Анастасия, а вслух продолжила: – Будут злословить. Что же нам делать, как быть?

Ее раздумья прервала Фрося:

– Мама, Василий для меня умер, прошу тебя, больше мне о нем не говори, так будет лучше для нас с тобой.

– Хорошо, Фрося, что же ты хочешь делать дальше.?

– Вернусь на прежнюю работу.

В комнату вошли Толик и Юра, вот уж кто был искренне рад ее возвращению. Их молодые головы не видели всех сторон взрослой жизни, но это само по себе не было их недостатком, а, скорее, стало их, хоть и временным, но все же преимуществом. Отдохнув и дождавшись прихода документов с Киева, Фрося отправилась хорошо знакомой дорогой, на станцию, устраиваться на работу.

В резерве ее встретили с восторгом, было видно, что ей искренне рады. Быстро пройдя по коридорам резерва, Фрося вошла в кабинет начальника, он обрадовался ее приходу и поспешил задать несколько вопросов:

– Ты в отпуск? С мужем или одна? Как устроились в Киеве?

Какое-то время Фрося молчала, колебалась, в ее голове роем теснились мысли, одна за другой, одна за другой, наконец, она решилась и ответила:

– Александр Иванович, я на работу, возьмете?

– А что случилось с Василием, повздорила что ли?

Фрося еще раз смутилась, но, сжав кулаки, ответила:

– Василия больше нет, я одна, вот, решила вернуться к матери.

Ее лицо резко налилось пурпурно-свинцовым цветом. Александр Иванович растерялся и поспешно произнес:

– Конечно, Фрося, возьмем тебя, напиши заявление, я подпишу, выходи завтра же, как оформишься.

– Спасибо, – ответила Фрося и поспешила выйти из кабинета.

Инспектор отдела кадров попыталась о расспросить Фросю о том, что случилось, но, видя, как та огорчена произошедшим, оставила свои безуспешные попытки, приняла заявление и трудовую и отпустила Фросю домой. Через непродолжительное время уже весь женский состав резерва знал о том, что у Фроси умер муж, и она вернулась из Киева к ним на прежнюю работу.

Когда Фрося пришла на свое прежнее рабочее место, ей показалось, что здесь ничего не изменилось, те же лица, за исключением двух новых девушек, Наташи и Любы, да передвинутого на полметра ее рабочего стола. Но это было не самым радикальным изменением. Конечно любопытство женской натуры брало свое, в особенности у Нюры, но, видя то, что их попытки разговорить Фросю не имеют успеха, девушки оставили ее в покое, так как были уверенны, что рано или поздно Фрося сама им все расскажет. Но этим ожиданиям не суждено было сбыться, так как сама Фрося не говорила о случившемся абсолютно ни с кем. Словно этого – случившегося – и не было вовсе.

Шел 1049 год, боль не уходила, но Фросе удалось ее уложить в какой-то один из самых дальних, сокровенных уголков своей памяти. Василий за почти год с момента их расставания не только не появился, но даже не прислал ни единой весточки. Признаться, Фрося не только не огорчалась этому, но искренне была рада. Она часто думала, не дай бог, он появится здесь, что они будут говорить друг другу, как посмотрят в глаза, что почувствуют. И тут же сама себя успокаивала, нет, это не нужно ни ему, ни мне, то, что между нами произошло, что произошло с нашей малышкой, выжгло ее чувство к Василию до самого предела, до самого глубокого дна. Она другая, а ее Василия больше нет, его убила ревность. Она поглотила его безвозвратно, жаль, что он оказался ей подвластен. С таким мужчиной она не желала иметь ничего общего.

А годы шли, в семье подрастали братья, и с каждым годом они становились все большей и большей опорой им с матерью. Молодые люди продолжали ей оказывать искреннее внимание, а у нее появился страх перед замужеством, потому она становилась все придирчивее и придирчивее к ним, теперь все больше опасаясь красивых речей и красивых ухаживаний. Поездные бригады по-прежнему отдыхали в комнате отдыха резерва и, как следствие, пути кондукторов и пути членов бригады пересекались на постоянной основе.

Отделение дороги становилось все интенсивней, на станции стал возникать дефицит подъездных путей, и руководством было принято решение об увеличении количества путей с целью увеличения ее пропускной способности. На станцию были прикомандированы несколько бригад грузовых поездов для бесперебойного подвоза щебня с местного каменного карьера в Макенке, который и использовался для строительства дорожного полотна станции.

В один из многочисленных рабочих дней в резерв прибыла акмолинская бригада, машинистом в этой бригаде был Майер Александр – немец по национальности, что было большой редкостью, а помощником у него Юнак Павел – поляк, что само по себе вызывало дополнительный интерес окружающих. Сами ребята они были разговорчивые, веселые, Александр играл на гармошке, Павел виртуозно пользовался гитарой. Конечно, их музыкальные данные позволяли быстро заводить нужные знакомства и пользоваться заслуженной популярностью у противоположного пола. Их часто просили спеть или сыграть, их слушали и с ними охотно знакомились. В том числе девушки, как с потенциальными кандидатами в мужья. Александр был среднего роста, имел светлые волосы, прямой нос и губы правильно нарисованной формы. Павел был значительно выше него, тоже имел светлые волосы и голубые глаза. Они были друзьями с детства, родились на юге Украины, под Одессой, вместе закончили курсы машинистов паровозов, Александр более успешно, Павел менее успешно, пройдя путь помощников машинистов, они попросились у руководства ездить в одной поездной бригаде, при этом Павел не хотел занимать позицию машиниста в принципе. Руководство учло их пожелания, и когда пришло время, объединило их в одну поездную бригаду, назначив Александра машинистом, а Павла его помощником, с тех пор друзья так и работали всюду вместе, каждый на своей выбранной позиции.

Время шло, работы прибавлялось, опыт накапливался. Со временем они стали одной из самых лучших бригад грузовых поездов, им не раз предлагалось перейти, как говорится, на более высокий уровень, но Павел не хотел, а Александр терпеливо ждал, когда тот созреет. Оба были холосты, и оба не стремились к женитьбе. В таком молодецком состоянии они и прибыли на станцию Атбасар, на строительство дополнительных путей для приема, сортировки и отстаивания составов. К концу второй недели своей командировки ребята уже знали всех девчонок резерва по именам, кому-то симпатизировали, кому-то нет, но одна из девушек вызывала у обоих пристальный интерес.

Это была Фрося, она не ходила на танцы, всегда была скромно, но с большим вкусом, одета и сторонилась праздных разговоров. Именно ее и выделили среди девчонок оба друга, именно за ней стали ухаживать. Часто, когда приходило время отдыха, они оба спешили в комнату кондукторов с единственной целью, мешать работать Фросе и заслужить тем самым ее внимание, но Фрося, как пуганая ворона, сторонилась любых ухаживаний и даже намеков на них. Нюра, которая по-прежнему работала с ней рядом и была, как всегда, остра на язык, не раз упрекала ее за то, что, как она считает, она отбивает у них парней, а ведь, в отличие от нее, многие из них еще не были замужем. «Посторонись, Фрося, дай и нам попробовать замужней жизни, может, и у нас неплохо получится!» – говорила она в полушутливом тоне, но как бы с большим намеком. Фросю не обижали слова Нюры, она и сама понимала, есть в ее словах какая-то просящая правда. Она ведь действительно попробовала, правда, сильно обожглась, так пусть и другие девочки попробуют, не надо им мешать. Лишь дома мама не переставала ей твердить: «Ты не думай, дочка, и твое счастье найдётся, ходит оно где-то, все дорогу к тебе отыскать не может. Ты только верь, дочка, оно есть, счастье-то твое, ты терпи и жди, придет оно, я знаю!»