Сергей Никоненко – Далёкие милые были (страница 49)
Июль 1963-го, звонит Татарский и зовёт навестить его маму Нину Юрьевну. Обещает, что угощать будут гусем с яблоками. Однако не меня, не сына Витьку привечала Нина Юрьевна таким блюдом – в гости ждали великую пианистку Марию Вениаминовну Юдину. Нас же с Витьком попросили сопровождать её – привезти и отвезти. Круг знакомств Нины Юрьевны был поразителен – от Юдиной до Сарьяна. Выдающийся художник даже написал портрет этой умной и невероятно красивой женщины. Сама же Нина Юрьевна, насколько я тогда мог судить, была видным учёным в области кристаллов.
Мы с Витальичем взяли такси и поехали за Марией Вениаминовной. Грузная, облачённая во всё чёрное, с царственным профилем – села она рядом с водителем и попросила заехать в магазин цветов за букетом для Нины Юрьевны.
Поклонниками Юдиной были великие Игумнов, Рихтер и Гилельс. Перед ней снимали шляпу и Прокофьев, и Шостакович. Сам Сталин ценил гениальную пианистку. Однажды услышав в исполнении Юдиной концерт Моцарта, вождь народа пожаловал ей двадцать тысяч рублей (в те времена это была огромная сумма денег). Мария Вениаминовна ответила письмом:
«Благодарю Вас, Иосиф Виссарионович, за Вашу щедрость. Я буду молиться за Вас денно и нощно и просить Господа, чтобы Он простил Ваши прегрешения перед народом и страной. Господь милостив, Он простит. А деньги я отдам на ремонт церкви, в которую хожу».
Вот такие вот встречались сильные духом люди – абсолютно скромные в своей жизни.
Съездил в город на Неве – там завершились мои съёмки в фильме «Это случилось в милиции». Вернулась Ирина с тёплых морей. Звонила. Гуляли. Я пригласил её и Марию Гавриловну приехать 19 августа, на день рождения, к нам на дачу. Они согласились.
В Головкове ходили с Ириной в лес по грибы, а потом моя мама пожарила их с луком – вкуснятина. (Как же великолепно готовила моя мама: всё очень быстро – и пальчики оближешь.) Отпраздновав Ирин день рождения, засобирались в Москву. Когда подходили к железнодорожной платформе, начался дождь. Крыши на станции не было, и все, ожидавшие электричку, спрятались под платформой. И мы там укрылись. Ира, то ли от вина, то ли ещё по какой причине, была в ударе – глаза блестели, громко смеялась. Вдруг она запела:
Петь про кукурузу при Никите Сергеевиче в то время, когда он ещё был у руля, было довольно смело. Под платформой нас окружили люди, перебивая шум ливня смеялись, и это прибавляло Ирине куража. Я её такой ещё не видел.
В институте начались репетиции дипломных спектаклей «Братья Карамазовы», «Дядюшкин сон», «Театр Клары Газуль», «Гамлет» и «Борис Годунов». «Карьера Артуро Уи» считался не только готовым, но и уже обкатанным спектаклем. Небольшая трудность в работе возникала из-за временного отсутствия некоторых сокурсниц. С премьерными показами фильмов, в которых они снимались, наши девушки побывали на всех континентах: Жанна Прохоренко с «Балладой о солдате» и картиной «А если это любовь», Жанна Болотова с «Домом, в котором я живу» и картиной «Люди и звери», Лариса Лужина с картиной «На семи ветрах», Галя Польских с «Дикой собакой динго». Нам, парням, приходилось заменять девчонок на репетициях, а когда они возвращались, то быстро вводить их в спектакли.
Сергей Аполлинариевич выразил озабоченность, что в нашем репертуаре нет современной пьесы. Не прошло и двух недель, как у нас появилась повесть Ирины Грековой «За проходной». Это был уже седьмой дипломный спектакль. Мы, готовя все эти постановки, в институте дневали, и если бы комендант Борис Иванович не выгонял нас, то и ночевали бы там. Любопытный человек наш комендант: тихий, с едва заметной улыбкой, но иногда он взрывался агрессией (ровно на три секунды), если к нему обращались с тем, что он считал неприемлемым.
– Борис Иванович, холодно в аудиториях. Можно сделать батареи потеплее?
– Тибе не спросилися! – багровел от крика комендант, не на шутку пугая окружающих. А через секунду снова улыбался.
В октябре звонок с «Мосфильма»: предложили небольшую роль у Сергея Бондарчука в эпопее «Война и мир». Мой герой – молодой офицер-артиллерист, сражавшийся в самом пекле – на батарее Раевского. Попросили на десять дней приехать в Дорогобуж, в окрестностях которого снимали сцену Бородинской битвы.
Приехал на место ночью. Поселили меня в большой комнате вместе с двенадцатью богатырями-тяжелоатлетами, изображавшими в картине артиллеристов. Рассвет. Меня разбудили, покормили, дали офицерский костюм, который не совсем был мне по размеру, и мы отправились к месту съёмок.
Ко мне подошёл Чемодуров (я его узнал – он играл одного из молодогвардейцев у Герасимова):
– Пойдём пред светлые очи Сергея Фёдоровича.
Бондарчук в одиночестве прохаживался метрах в пятидесяти (похоже, его покой сотрудники съёмочной группы оберегали). Поздоровались, познакомились.
– Студент?
– Так точно.
– Где учимся?
– ВГИК. Герасимов.
– Ну, что ж… ну, что ж, – Сергей Фёдорович окинул меня внимательным взглядом. – Давай этюд попробуем сыграть. – И он кивнул сопровождающим меня, чтобы отошли. – Этюд прямо по сценарию: твой персонаж подходит к полковнику с докладом. Я буду за полковника, а ты отойди метров на десять и обратно возвращайся, докладывай, что, мол, на съёмки прибыл.
Отойдя на положенное расстояние, я развернулся и строевым шагом двинулся на Бондарчука. Остановился метрах в двух и отчеканил:
– Господин полковник, студент Никоненко на съёмки прибыл!
– Хорошо. Доложил хорошо. Только вот плечи… слегка качаются, как у утки.
– Так у меня сапоги сорок второго размера на мой тридцать девятый. Меньше размером сапог не оказалось.
– Давай ещё раз попробуем. Постарайся поровнее идти.
Я повторил этюд.
– Добро. Будем тебя снимать.
Бондарчук, подозвав своих помощников, сказал:
– Шейте костюм.
Два дня в спешном порядке в ателье по пошиву одежды в Дорогобуже кроили, примеряли и строчили – готовили мой игровой костюм офицера-артиллериста русской армии времён Отечественной войны 1812 года. Сапоги стачали, подогнали кивер. Когда я облачился в свой костюм – а сидел он на мне, как влитой, – появилось чувство, что образ уже наполовину сделан.
Начались съёмки. Каждое утро по обочинам дороги шли бесконечные, как казалось, колонны солдат – двенадцать тысяч. Тысяча кавалеристов на лошадях. По команде мотор всё это приходило в движение. Поначалу у меня дыхание перехватывало от залпов пушек, взрывов шрапнелей, дымовой завесы. Потом попривык к полю «грозной сечи». Познакомился с актёрами, которые в это время были задействованы в съёмках. Борис Захава, ректор Щукинского училища, играл Кутузова; Вячеслав Тихонов – Андрея Болконского; Олег Табаков – Николая Ростова. С Олегом, помню, долго шли по «Бородинскому полю», и он рассказывал о проблемах театра «Современник». Мне тогда показалось, что он репетирует речь, которую собирался произнести на предстоящем собрании.
Съёмки эпопеи происходили по принятому заранее плану. С раннего утра (а световой день был уже короткий) готовился сложный кадр – панорама сражения с участием многотысячной массовки, пешей и конной. А после этого снимали уже кадры попроще – относительно проще, потому что на втором и третьем плане надо было показать сражающихся уланов, драгунов. Всё как у Михаила Юрьевича:
Наконец очередь дошла и до моего героя, командующего артиллерией.
– Четвёртая и пятая, по пехоте картечью заряжа-а-ай, жай!
С двух дублей сняли.
На следующий день – эпизодик, в котором мой герой прогоняет Пьера Безухова с батареи Раевского. Готовимся. Оператор Анатолий Петрицкий обкатывает по рельсам свою тележку. Пришёл одетый и загримированный Бондарчук – Пьер. Начали репетировать. Прошли раз, другой… Сергей Фёдорович задумался.
– Сергей, а ты можешь, – попросил он меня, – представить себя барышней и среагировать на появление штатского на военном объекте так, как полуодетая барышня среагировала бы на появление гусара в её будуаре?
Я попробовал.
– Прекрасно. Будем снимать.
После съёмки Сергей Фёдорович похвалил:
– Хорошим ты артистом оказался.
Реплику эту слышало окружение режиссёра во главе с Чемодуровым. Когда я вернулся в гостиницу, мне объявили, что буду жить не в зале с тяжёлоатлетами, а в двухместном номере вместе с актёром, который играет полковника на батарее.
Прошло ещё дней пять, а на шестой был исторический матч в честь столетия английского футбола: играли сборная Великобритании и сборная мира. Съёмок в этот день не было, так как все смотрели футбол и болели за Льва Яшина, защищавшего ворота сборной мира. На следующий же день снимали сложнейшую сцену паники на поле боя – обезумевших, контуженых солдат. Изображавшие их самодеятельные артисты должны были в залитой кровью форме со стонами метаться, хромать от воображаемых увечий, терять равновесие, и всё это среди гор тел людей и лошадей. Бондарчук и рассказывал, и показывал, но ничего не получалось. Тогда мастер подошёл ко мне:
– Сергей, выручай. Переоденься раненым, покажи, как надо это играть: до какого исступления, сумасшествия, звериного состояния доводит людей война. Против чего и протестует более всего в романе Толстой.
Через десять минут я был готов. Бондарчук взял громкоговоритель: