Сергей Никоненко – Далёкие милые были (страница 50)
– Посмотрите, – обратился он к массовке, – артист Никоненко покажет, как нужно играть.
Истошно крича, с окровавленной головой, с трудом ковыляя – прыгая на одной ноге (другая волочилась), я направился в сторону спасительного бруствера. На моём пути лежала лошадь – кубарем перелетев через неё, я стал зарываться в фортификационную насыпь. После показа, примерно в течение получаса, мы сняли этот трудный эпизод. Меня поздравляли, говорили, что всем стало так страшно, что и другие «раненые» потянулись за мной в укрытие. Николай Александрович Иванов (администратор и заместитель директора фильма Виктора Серапионовича Циргиладзе) похвалил замечательную работу и передал приглашение на ужин от Сергея Фёдоровича. «Это награда», – понял я.
За ужином у Сергея Фёдоровича собрались Вячеслав Тихонов, пиротехник Лихачёв, режиссёр Чемодуров, Циргиладзе и другие гости. Угощали зайчатиной с грибами и капустой. В кино это у меня был уже второй званый ужин (первый – с ухой у Крючкова).
Через два дня моего героя по сценарию убили, и я уехал домой. За работу заплатили неплохо. Бóльшую часть денег отдал маме. В институте полным ходом шли репетиции дипломных спектаклей – задерживался там допоздна. Как-то встретил в буфете Шукшина, предложил поужинать в «Туристе». Пошли. За столом я стал в подробностях описывать съёмки Бородинского сражения для фильма «Война и мир». Вася так внимательно слушал, что даже закусывать забывал. Может быть, он уже тогда продумывал режиссуру таких сцен, как взятие Астрахани атаманом Разиным и штурм Царицына?..
Когда я рассчитался за ужин, Вася объявил:
– Тут, в Москве, сейчас поэт хороший из Вологды – Коля Рубцов. Может, проведаем?
Имя это мне ничего не говорило, но какая разница – уже гульба пошла.
– Поехали, – быстренько одобрил я.
– А бутылку сможем поднять? Угостить?
– Запросто!
Запасшись в ресторане бутылкой, нашли такси и полетели с ветерком в общагу Литинститута, за Савёловский вокзал.
– Николай.
– Саша.
– Боря.
Познакомились, и я без лишних слов поставил бутылку на стол. Мгновенно почувствовалось воодушевление, частик в томате появился, луковица и полбуханки чёрного хлеба. И пошло! Я – взахлёб про Бородино. Рубцов стихи читает. Анекдоты травим. Скоро водка наша кончилась, а ребята только-только разогрелись. По сто грамм на брата – это, конечно, несерьёзно. А разговор-то какой завязался – глубокий, философский. Нити ассоциаций выводили нас в самые разные области: тут тебе и поэзия, и космос, и про Твардовского, и про «Новый мир», и про политику. Каждый делился своими духовными исканиями. Особенно горяч был Сашка с чёрными кудрями и восточными скулами. В общем, надо было срочно что-то предпринять, чтобы беседа наша не захирела, и я вынул из кармана красненькую десятку. На две секунды повисла тишина.
– Ребята, – деловито обратился я к компании, – где тут у вас можно пару флаконов достать?
Раскрасневшийся Сашка схватил червонец:
– Щас. Мухой!
Долго мы ещё сидели: стихи читали, песни пели. Домой я поехал один. Шукшин остался в общаге – появилась свободная койка.
Через двадцать лет после этой вечеринки со стихами и водкой в общаге Литинститута я встретил одного из её участников – мурманского писателя Бориса Романова. Стали вспоминать ту нашу компанию и разговоры. Уже не было в живых ни Шукшина, ни Рубцова. Боре запали в душу те мои «бородинские» истории, он сказал, что увидел меня в «Войне и мире» в той второй моей, эпизодической, роли. Вдруг он спросил:
– А ты помнишь, кого за водкой посылал?
– Я? Посылал?
– Ну, как же, достал червонец – мы опупели.
– Не помню, – честно признался я. – А кого я посылал?
– Вампилова!
Ноги у меня подкосились. Как прав Есенин:
Вот оно, прозрение – через много лет осознаёшь, что тогда в общаге за Савёловским вокзалом закусывали водочку частиком в томате классики русской литературы: поэт Николай Рубцов, драматург Александр Вампилов, писатель Василий Шукшин.
Чем дальше уходит жизнь, тем масштабнее и многограннее становится для меня личность Василия Макаровича Шукшина.
Репетиции дипломных постановок продолжались, работа над образами нас поглощала всё больше и больше. У некоторых ребят нервы стали сдавать. Коля Губенко не выдерживал – срывался. Работал он «на разрыв аорты», не щадя ни тела, ни души. А после этих репетиций в его поведении стали проявляться диктаторские замашки. Мне тогда подумалось: «Актёр создаёт образ… а нет ли тут растворения, проникновения, абсорбции? Не отпечатывается ли характер персонажа на характере актёра? Играл человек фюрера и царя Бориса, замечательно играл, и могло, может быть, заползти в его сознание, внедриться незаметно в подкорку, влиться в кровеносную систему то, что двигало этими персонажами, – добиваться цели любыми средствами, манипулируя людьми? «В окно и в форточку, и в дымоход, вербуя и моля, грозя и плача»[61], – как действовал Артуро Уи».
Накануне Нового года я оказался в гостях у Сандрика Светлова. Отец его – живая легенда – нёс и в облике, и в поведении некую остроту: заострённый, выдвинутый вперёд подбородок, тонкий длинный нос и острый язык (это уже в переносном смысле). За чаем разговорились о наших дипломных работах. Я стал рассказывать Михаилу Аркадьевичу о своих ролях: о маленькой роли Гришки в поставленном Сандриком спектакле «Дядюшкин сон» и о трёх мерзавцах в постановках других режиссёров – Лжедмитрии, Смердякове, Гиволе-Геббельсе. Глаза у Светлова искрились. Когда я перешёл к Гамлету, он вдруг стал серьёзным.
– А цепь у вас есть? Цепь Гамлета, что у него на груди была, с изображением отца?
– У нас есть медаль на шнурке…
– Пить или не пить, вот в чём вопрос. О, Гамлет, Гамлет, – Михаил Аркадьевич взглянул на меня с улыбкой, – а знаете, у меня найдётся то, что вам подойдёт.
Он прошёл в другую комнату и принёс оттуда цепь, достойную наследного принца.
– Вот, – поэт протянул мне «королевский» атрибут, – там на медальоне надпись есть.
Я прочитал:
– Член Мариупольской торговой депутации. Шестнадцатое июня 1870 года.
– Годится?
– Ещё бы!
– Тогда она ваша.
Встречать Новый год нас пригласил Евгений Михайлович Вейцман – пригласил полкурса. Проводили старый год, встретили Новый, 1964-й – год завершения нашей учёбы во ВГИКе. Пели, плясали, кричали. Самым заводным оказался сам Евгений Михайлович. Чего только не вытворял наш преподаватель по философии, по жизни – мудрый и добросердечный человек. И безудержно весёлый.
(Евгений Михайлович галопировал при этом по кругу, скача на одной ноге!)
Ватагой вывалившись от Вейцмана в четвёртом часу ночи, двинулись в сторону «Смоленского» гастронома ловить такси. И тут свет уличного фонаря явил мне очень знакомое лицо. Лицо было неодиноко – с двумя спутниками, но при этом слегка не в ладах с равновесием. Я приблизился:
– Здравствуйте! С Новым годом!
– С Новым…
– Простите, а Вы в цирке не выступаете?
Мой собеседник медленно развернулся анфас и приготовился послать меня по очень отдалённому адресу, но прежде чем прозвучал приговор, я уже действительно узнал, с кем разговариваю.
– Я Твардовский! – разнеслось по Садовому кольцу.
Мгновенно перехватив инициативу, я не дал поэту извергнуть раскалённую лаву непарламентской лексики и ринулся с места в карьер:
Тут подъехало такси, и перед поэтом распахнули дверцу. Твардовский сделал шаг к машине, остановился, повернулся ко мне и, пожав руку, поблагодарил:
– Спасибо за новогодний подарок!
Такси, приняв пассажира, двинулось, а я вдогонку крикнул:
– Будь здоров, Твардовский!
Эта встреча с Александром Трофимовичем Твардовским ночью 1 января 1964 года стала самым волшебным новогодним подарком для меня.