Сергей Никоненко – Далёкие милые были (страница 48)
Нежданно-негаданно позвонила Ирина, сказала, что посмотрела фильм «Люди и звери» и он ей очень понравился. Сообщила, что в журнале «Советский экран» прочла рецензию Льва Кассиля на эту картину, в которой и обо мне написаны добрые слова. Поболтали о том о сём. Спросил у неё, счастлива ли она, и в ответ услышал какое-то пространное объяснение, что вообще всё нормально. Тогда я спросил конкретно:
– С Анатолием счастлива?
– С Анатолием? – переспросила она, как бы вспоминая. – Да разве можно с ним быть счастливой? Во-первых, он – эпилептик. Он меня так напугал: у него падучая прямо у нас дома случилась. А во‐вторых…
– Во-вторых, не продолжай – неинтересно.
Помолчали.
– У мамы скоро день рождения. Она хотела бы, чтоб ты пришёл.
– Приду.
Купил бутылку водки, букет тюльпанов и пошёл к дому, увешанному мемориальными досками. Ирина с нами недолго просидела – ушла заниматься. А Мария Гавриловна под водочку снова затянула старую песню про Сучан, шахтёров, пьянки-драки, про партизанский отряд, командира Кронида Коренова[56], войну с японцами… И в окончании была слеза в память о Николае Дмитриевиче Мельникове. Не забыла она и про Хрущёва.
– Яйца бы ему прищемить, – говорила она это в отместку за Сталина, говорила так, что верилось – не дрогнет при случае.
По дороге домой я решил, что больше пить с ней водку один на один не буду – тяжело. Она, рассказывая эти мутные истории, входит в раж, ей нужен молчаливый собеседник, который только и будет внимать, удивляться и одобрительно кивать головой. А она, заходясь в бесконечном монологе, будет себя распалять и под дымок беломорины утверждать собственную непогрешимость.
Двенадцатого апреля, в День космонавтики, весь цвет советского кинематографа отправился в город Гжатск – на родину первого в истории человечества космонавта. Была подготовлена концертная программа, рассчитанная на три часа. Молодые актёры, выпускники ВГИКа, везли пантомиму «Маттео Фальконе». Случилось так, что заболел артист Комиссаров, и его срочно заменили мной. Весь концерт я простоял в кулисе, глядя на выступление известных всей стране мастеров сцены. После концерта зрители не спешили расходиться по домам. Масса людей хлынула к служебному входу и образовала живой коридор от дверей до нашего автобуса. «Андреев, – вздыхала публика, – Крючков… Ладынина…» – и не жалея ладоней, аплодировала своим любимым артистам. Но вот вышел Алейников, тут мужчины не удержались – рванули к нему, подняли на руки и донесли до автобуса. Алейников – это объект какого-то особенного, всенародного обожания.
Часом ранее Пётр Мартынович читал со сцены стихотворение А. Твардовского «Ленин и печник». По прочтении зрители не хотели его отпускать, раза три он выходил и подолгу раскланивался. Николай Афанасьевич Крючков потом мне рассказал, если Алейникова приглашали выступать перед академиками, он говорил, что, пожалуй, академикам лучше всего подойдёт «Ленин и печник». В другой раз зовут к колхозникам – ну что ж, колхозникам сам Бог велел «Ленин и печник» послушать. К пионерам – «Ленин и печник» будет весьма поучительно, в воинскую часть – вот здесь вот «Ленин и печник» придётся кстати. Репертуар Алейникова состоял из одного стихотворения. А иногда попадались зрители, которые просили Петра Мартыновича просто побыть с ними, не читая ничего. Люди хотели его обнять, прикоснуться к нему. Его любили все двести миллионов граждан Советского Союза.
Глава 7
Это только начало
На мой 22-й день рождения полкурса ввалилось в нашу тринадцатиметровую комнату в коммунальной квартире. Вместе с Ларисой Лужиной пришёл сильно приударявший за ней в ту пору Лёша Чардынин с операторского факультета. Я познакомил Лёшу с отцом, и тот весь вечер вспоминал множество картин немого кино, снятых одним из предков Чардынина, и в том числе такую известную, как «Молчи, грусть, молчи».
В конце апреля играли «Карьеру Артуро Уи» в Театре киноактёра. Среди публики в зале было много артистов этого театра, а также приехавшая в Москву Надя Леже[57]. С самого начала спектакль не задался – то накладка с освещением, то с экраном для демонстрации кинохроники, то ещё что-то. Сергей Аполлинариевич встал со своего места и громким голосом попросил остановить спектакль, принёс извинения публике и сказал, чтобы не расходились, а подождали примерно полчаса. Сам же он прошёл за кулисы. Навстречу ему выскочил директор театра с залитым пунцовой краской лицом. Герасимов словесно прописал ему ижицу, закончив грозным увещеванием: «Или через пятнадцать минут Вы приведёте все службы в порядок, или я Вас
Удивительно, но за 15 минут всё было отлажено: основательно укреплены практикабли, лестница с уклоном в 45 градусов, по которой Губенко, исполняя па балянсе, поднимался на шестиметровую высоту, освещение и экран. Спектакль начали играть заново. И вот финал – зал аплодировал стоя. Успех был оглушительный, редкий. На сцену поднялся режиссёр Зигфрид Кюн, за ним Герасимов и Макарова. Когда мы уже вернулись в грим-уборные, к нам пришли мастера, Надя Леже, Кулиджанов, Лиознова, вслед за ними появились Шукшин и Эдик Кеосаян. Больше всего поздравлений, и абсолютно заслуженных, досталось Кольке. Он, не успев ещё смыть грим-маску, весь светился. Эдик Кеосаян в восторге его хвалил и говорил, что так играть можно только в двадцать лет, а в тридцать уже не получится – темперамента не хватит и сил. Тамара Фёдоровна передала мне, что Надя Леже приглашает меня и Губенко на обед в ресторан завтра, в три часа.
Мы долго принимали восторженные отзывы и похвалы, а когда мастера и педагоги ушли, достали припрятанную водку и «смыли» с себя все эмоции, которых требовал от нас спектакль. Став самими собой, мы шумной ватагой отправились в мастерскую к какому-то скульптору, в какой-то подвал – нас вёл туда киновед Карасёв. Там нас угостили чачей и хашламой. Как после пришёл домой, не помню. Проснувшись утром, увидел на раскладушке Шукшина, а на диване Каневского[58]. Родителей и брата не было – уехали на дачу.
Через два дня звонок с «Мосфильма», пригласили приехать на переговоры с режиссёром Азаровым по фильму «Это случилось в милиции». Вилен Абрамович сказал, что видел наш спектакль и в совершенном восторге и от пьесы Брехта, и от исполнителей. Добавил, что ему понравилась моя работа в фильме Герасимова «Люди и звери». Азаров предложил мне прочитать сценарий, обратив внимание на роль Фёдора Кравченко. Я неспешно изучил сценарий. Роль Феди небольшая, но с серьёзной драматической нагрузкой. Потом меня отвели в костюмерную, где сняли мерки, сфотографировали, и тут же Вилен Абрамович обрадовал меня, сказав, что я утверждён на роль. Подписали договор.
Муж нашей соседки Валентины Набатовой Женя Боков, работавший на заводе имени Лихачёва, познакомил меня с другом детства. Вместе они когда-то играли в детской футбольной команде спортобщества «Торпедо». Женя в футболе дорос до бокового судьи – того, что бегает по кромке поля с флагом (наверное, фамилия Боков и определила такую судьбу). А вот друг его стал легендой советского футбола. Звали его Эдик, фамилия – Стрельцов. Стремительный, мощный и в то же время очень тихий, с детской улыбкой. В компании, за столом с друзьями – скромный, а на поле – ураган, необузданная стихия. Когда его, нападающего, защитники команды противника пытались сбить с ног, то при столкновении со Стрельцовым они отскакивали как горох от стены. А сколько в его футбольной игре было хитроумных, артистичных приёмов в сочетании с виртуозным блефом!
Всё лето и осень мы с Женькой Боковым ходили на стадион, который теперь носит имя Эдуарда Стрельцова. В 1960-е футбольное поле было лысое – ни былинки, ни травинки. Особенно грустно было взирать на него в дождливую погоду – игроки, разбрызгивая лужи, гоняли мокрый мяч. Эдуард иногда останавливался в центре поля (делал это, чтобы вычислить игру), и если он медлил, с трибун кричали:
– Эдик, замёрзнешь!
Стрельцов поворачивался в направлении кричавшего болельщика и широко улыбался.
1963 год стал для меня легендарным, если судить по количеству легендарных людей, которых я тогда встретил. Но я пока ещё не знал, что самая яркая звезда – та, что иногда ночует у меня дома и с которой мы иногда выпиваем, а потом похмеляемся. Я о Шукшине. В то время я не подозревал о масштабе этой творческой личности.
На съёмках «Это случилось в милиции» встретил Зою Алексеевну Фёдорову. Обнялись, как родные.
– Серёжк, ты есть не хочешь? – тотчас спросила она, как бывало в Новой Каховке и Ялте.
В картине снимались легенды кинематографа – Всеволод Санаев, Марк Бернес, Лидия Смирнова (но с ней у меня сцен не было). Познакомился я там и с Невинным, и Белявским – молодые, но уже опытные актёры, особенно Слава.
Закончили восьмой семестр. Сдали сессию. Последний экзамен был по историческому материализму. А после него Вейцман, наш преподаватель, позвал Буяновского, Губенко и меня к себе в гости. Жил Вейцман в пяти минутах ходьбы от меня – напротив существовавшего когда-то восточного вестибюля станции «Смоленская», на втором этаже двухэтажного дома. В гостях мы встретили Ларису Шепитько и Элема Климова. Недавно Лариса показывала во ВГИКе свой первый полнометражный фильм «Зной», и разговор за столом шёл о её удивительной работе и ещё об одной вгиковской удаче – о нашем спектакле «Карьера Артуро Уи».