Сергей Никоненко – Далёкие милые были (страница 37)
– Не родственник поэту?
Сандрик ответил, что родственник – сын.
– Когда-то я и папе Вашему читал лекции.
Продолжая перекличку, Михаил Степанович произнёс:
– Хачатурян.
Кобахидзе прокомментировал:
– Сын Хачатуряна.
Михаил Степанович (а он, наверное, и самому Пушкину лекции читал) с лёгкостью отбил подачу:
– Шмованов – сын Шмованова.
Изобразительное искусство для нас открыл Борис Николаевич Симолин. На занятиях мы сидели заворожённые и жадно слушали его, как будто это был собственный голос мировой художественной культуры. Повествование было настолько проникновенным, что мы словно погружались в транс. Перед нашим внутренним взором египетские фараоны, целясь из луков в быстроногих антилоп, мчались на золотых колесницах, Олимпийские боги возлежали на пирах в прохладе мраморных покоев величественных дворцов, а императоры-триумфаторы в пурпурных палудаментумах ехали с многолюдным кортежем по Римскому форуму.
По пятницам девчонки наши отдыхали, а мы, парни, с утра до вечера, четыре пары, занимались военным делом. Четыре подполковника преподавали нам военную науку, включавшую огневую подготовку, топографию, стратегию и тактику, политорганы в армии.
Завкафедрой полковник Жидков внешностью очень бы подошёл на роль Городничего в гоголевском «Ревизоре». Отдельные вырвавшиеся у него реплики запомнились на всю жизнь. Как-то на перемене Виктор Филиппов травил байки (он по этой части был большой мастер), а мы от души хохотали. Мимо шёл полковник. Остановившись, он обвёл нас свинцовым взглядом. Смех застрял в горле, все притихли… Словно очнувшись, мы поздоровались. Вместо ответа Жидков процедил сквозь зубы:
– Мать с вас артиста ждёт! А вы идиотничаете? – И ушёл.
Фраза стала крылатой. Но такая «добыча» нам перепадала и от его коллег. Вот один из перлов:
– Хóдите в морозы без шапок – форсите и не знаете, что мозг в голове может менингит подцепить. А от его либо умирают, либо дебилами становятся. Сам болел.
Каждую неделю в актовом зале ВГИКа показывали новый фильм. Студенты набивались в помещение до отказа, с нетерпением ждали появления Ципурского – завфильмотекой. Его встречали аплодисментами. Он махал над головой белым платком, и киномеханик запускал фильм.
Кипела весельем наша творческая жизнь во ВГИКе – и вдруг ЧП. Сначала заметался слух, шёпот, потом зазвенело по всему институту: «Аморалка… аморалка…» Двое студентов завели в общагу девчонку, всю ночь кувыркались с ней, а утром, пока она, бедняжка, спала, усталая, продали её пальто и на вырученные деньги хорошо позавтракали. Может, этот случай и не открылся бы, если бы не мать той дурочки. Мать пришла в институт прямо к ректору Грошеву и потребовала… чтобы ей вернули деньги за проданное пальто. А судьба дочери не дороже ли пальто? Кажется, это волновало её меньше. Студентов отчислили. За аморальное поведение.
На занятиях по актёрскому мастерству Тамара Фёдоровна предложила нам проверить наблюдательность и память. Она попросила показать с воображаемыми предметами, как работают повар, сапожник, портной и столяр. Я вспомнил сапожника, который сидел на подоконнике в своём полуподвальчике в Плотниковом переулке, прямо за нашей школой. Он был мастером по мелкому ремонту. Вспомнил, как он зажимал коленями сапожную лапу и насаживал на неё башмак. Схваченные губами маленькие гвоздики он доставал изо рта по одному, прилаживал и забивал.
В процессе подготовки этюда мне пришла мысль попасть себе «молоточком» по пальцу. Отыграв боль от удара, я решил сделать перерыв в «работе». Наклонившись к «нижней полке», взял «бутылку», а с верхней снял «стакан». Налил воображаемой водки для поднятия настроения. Шумно выдохнув, в три глотка опустошил «стакан». Сморщившись, как кукла Образцова[38], подвёл этюд к знаменателю: «Пьёт как сапожник».
Перед ноябрьскими праздниками Тамара Фёдоровна отозвала меня в коридоре в сторону и дала сторублёвку:
– Передай Коле Губенко.
Я передал – Коля, положив деньги в карман пиджака, хлопнул в ладоши:
– Гуляем!
Вечером того же дня я попал в общежитие. Студенческий банкет: водка, частик в томате, пельмени. Живут Коля, Жора и Вова безалаберно, совсем у себя в комнате не убирают. Но живут весело. Туляк Вова на гармошке тульской наяривает, Коля на гитаре струны перебирает, а Жора – медведь на ухо наступил, но всё равно с удовольствием поёт.
В середине ноября приступили к отрывкам. У меня был отрывок по мотивам поэмы М. Алигер о Зое Космодемьянской. Зою играла Таня Гаврилова, а я фашиста. Однокурсники обрушились на меня с критикой, заступился только Карен Хачатурян. Когда все студенты высказались, Герасимов категорически не согласился с их оценкой. Мало того, он нашёл, что моя работа была смелой и убедительной. Таню Гаврилову хвалили все. Впрочем, обо всём этом – обо всех четырёх годах нашего обучения (с самых первых дней и до выпуска, до защиты дипломных работ) написана книга. Её автор Наталья Волянская приходила к нам и буквально стенографировала всё, что звучало на занятиях. В 1965 году появилась эта книга – «На режиссёрских уроках С. А. Герасимова». Если любопытно, то её можно найти. Я же поделюсь тем, что осталось «за кадром», и более всего своими личными наблюдениями и впечатлениями.
Не могу не вспомнить отрывок студента-немца Зигфрида Кюна «Заксенхаузен». В нём я играл советского солдата-военнопленного. В книге Волянской об этом есть. А мне эта постановка памятна ещё и в силу той болячки, которая саднила в душе после мандатной комиссии («принят условно и должен освободиться от штампов самодеятельности»). Так вот, болячка прошла в одночасье. После дифирамбов, на которые мастер всегда был щедр, прозвучавших в адрес режиссёра и мой, Сергей Аполлинариевич обратился с призывом к студентам:
– Курс! Равнение на Кюна и Никоненко. Этот отрывок, вне всяких сомнений, мы покажем на зимней сессии.
В сердце моём зазвучало: «После таких слов не расстаются!» – а в голове утвердилась мысль: «Не успокаиваться и штурмовать профессию дальше».
К нам на курс стал захаживать взрослый уже парень, который завершил своё режиссёрское образование и был как бы не у дел. Скуластое лицо, глубоко посаженные глаза грустны, говорит мало – больше слушает. Звали его Вася, а фамилия – Шукшин. Про него говорили, что он талантливый артист и уже снялся у Хуциева. Самостоятельных режиссёрских постановок ему ещё не доверяли ни на студии им. Горького, ни на «Мосфильме», а на республиканских студиях он работать не хотел. Шукшин учился в мастерской у Михаила Ильича Ромма, его однокурсниками были Андрей Тарковский, Александр Митта, Валентин Виноградов, Владимир Китайский (про Китайского говорили, что он самый талантливый на курсе).
В конце ноября на большой перемене ко мне подошла секретарша из деканата постановочного факультета и сказала, что накануне допоздна длилось заседание кафедры, и после обсуждения экранных студенческих работ заговорили о студентах-актёрах: кого ВГИК набирает и кого выпускает. Марина Петровна Ханова высказалась, что не видит творческой перспективы у некоторых студентов, в частности таких, как Никоненко.
– Какую роль может сыграть в кино этот «шпингалет», не говоря уже про театр – его со сцены видно не будет. Неужели при конкурсе двести человек на место невозможно было отобрать высоких, красивых парней? Настоящих героев?..
Сергей Аполлинариевич ей возразил, что Чаплин тоже невысокого роста и этот свой недостаток превратил в достоинство. И ещё добавил:
– А потом, насколько мне известно, люди растут до двадцати пяти лет, так что у Никоненко есть ещё семь лет в запасе.
Сообщив эту новость, секретарша пожелала:
– Так что давай расти в прямом и переносном смысле.
А я про себя подумал: «Дурачина ты, простофиля! Зачем ты накануне похвастался Марине Петровне, что пять лет занимался художественным словом в студии у Анны Гавриловны Бовшек? Кто тебя за язык тянул?»
Второй раз в свой адрес я услышал: «Его со сцены видно не будет». Надо расти… Замерил свой рост – один метр шестьдесят четыре сантиметра. Стал по утрам вытягиваться – зависать, ухватившись за притолоку антресоли, сколько руки могли держать. В институте на переменах ходил в спортивный зал и висел там на перекладине шведской стенки. Тянулся, вытягивался.
ВГИК как улей гудел и бурлил как молодое, неперебродившее вино. Повсюду – в аудиториях, в холлах – что-то изобреталось, превращалось в мыслеформы, достигало стадии материализации… И бесконечные споры до хрипоты в фойе второго этажа. Самыми заядлыми спорщиками и ниспровергателями были режиссёры и сценаристы. В центре клубка спорщиков, облокотившись о подоконник, стоял авторитет – Баадур Цуладзе. Чопорные интеллектуалки с киноведческого в этих дискуссиях не участвовали. Также и замкнутые операторы, и просветлённые художники не удостаивали этот «ареопаг» своим вниманием.
В актовом зале устроили просмотр картины киностудии «Мосфильм» «Баллада о солдате». Потом в длинной 317-й аудитории состоялось обсуждение с участием режиссёра Григория Чухрая и актёра Евгения Урбанского. Рядом с ними сидели исполнители главных ролей – студенты 2-го курса актёрского факультета ВГИКа Володя Ивашов и Жанна Прохоренко.
Какой хороший фильм они сняли! Всю душу он мне разбередил – и война, и романтика. И просто! И как доходчиво.