Сергей Никоненко – Далёкие милые были (страница 36)
В актёрских аудиториях находились кубы и ширмы, из которых студенты делали выгородки-декорации для своих отрывков. Я продумал всё до мелочей, отрепетировал. Стал ждать следующего занятия по мастерству, а внутри словно бормашина стоматолога работала: «Условно принят, условно, условно…»
Пришли мастера и Лиознова.
– Ну-с, кто первый? – Герасимов пробежался глазами по нашим рядам.
Я сижу, а «сердце в груди бьётся, как птица». Первым Малышев поднял руку, вышел. В сценическом пространстве аудитории стоял диван. Валера присел на него, раскрыл книгу и углубился в чтение. «Появились мухи». Они садились и на него, и на книгу. Валера отмахивался, но они разозлили его, и он принялся их ловить. У него хорошо получалось следить за «движением насекомых», замирать над «севшей мухой» и, резко выбросив кисть вперёд, «ловить» её. Когда пленница была у него в руке, он с сильного размаху швырял её об пол и давил ногой. Так он проделал раза три, и Герасимов его остановил:
– Что же… неплохо. Хорошо следил за мухами. Ещё лучше ловил, жестоко бил об пол. Может быть, давить не следовало… А в целом хорошо.
Выходили другие ребята со своими этюдами. Одни были лучше, другие хуже. Я выжидал, сидел и думал, неужели я не смогу так вот, как Малышев, как Филиппов – их этюды были лучшими. Режиссёры начали показывать – это задание было обязательным для всех студентов мастерской. Наконец я решился…
– Я буду ловить голубей, – объявил я мастерам и принялся за подготовку декорации.
Действовал быстро: установил куб-ловушку на ребро, приподняв его с помощью небольшой палочки с длинным шнурком (за который нужно потянуть, когда «голубь» окажется под кубом), взял другую палку с тряпкой на конце и… Заложив четыре пальца в рот, пронзительно и длинно свистнул. Подняв вверх махало и энергично действуя им, стал следить за «стаей голубей». Вот они сели. Один оказался у меня на плече. Я взял его в руки, погладил, поцеловался с ним. Вдруг я заметил в небе «чужака». Тут же подкинул «голубя», которого приласкал, в небо, засвистел и замахал своей палкой. «Голуби», описав круг, стали снижаться. Я тем временем подсыпал зёрен в ловушку, шмыгнул в угол, притаился, держа длинный шнурок в руках. «Чужой голубь» зашёл под куб, я дёрнул шнурок, и ловушка накрыла его. Я выдохнул, расслабил мышцы лица и тела и объявил:
– Поймал.
– Мы тебе поверили, – сказал Сергей Аполлинариевич. Тамара Фёдоровна добавила:
– Замечательно.
– Сам-то голубей гонял? – спросил Герасимов.
– Дружил с голубятником, – вспомнил я Тосика из нашего двора.
На следующем занятии Герасимова не было, вели его Макарова и Лиознова. Я подготовил новый этюд «Рыбная ловля», в котором обозначил комедийный жанр и небольшой намёк на драматургию. Однако показывать его не стал, решив дождаться Сергея Аполлинариевича – мне важно было доказать, что я достоин учиться в его престижной мастерской.
Лучше всех на этом занятии была Таня Гаврилова, показавшая «битву с назойливыми комарами». Татьяна Михайловна Лиознова посоветовала Тане приготовить к следующему разу этюд «Влюблённые и комары» в паре с кем-нибудь из однокурсников и подключить студента-режиссёра к этой работе.
К концу занятия Лида Александрова вызвалась показать свой этюд. Она обратилась к Макаровой:
– Тамара Фёдоровна, хочу попросить вас быть моей мамой. Я буду ловить муху, которая кружит вокруг вашей головы и садится на неё.
От такого предложения всем в аудитории вдруг стало неловко.
– Почему же я, Лида? Может, кто-нибудь из однокурсниц пожертвует своей головой?
– Нет, я хочу, чтобы вы были моей мамой.
Я поспешил на выручку:
– Лида, давай я буду твоим братом. Лови муху у меня на голове.
– Да, Лида, пусть тебе Серёжа поможет, – одобрила Тамара Фёдоровна.
После занятия Лида осыпала меня упрёками:
– Ты всё мне испортил: в конце этюда я хотела поцеловать руки Тамаре Фёдоровне.
– Поцеловала бы мне, – предложил я очевидный выход из ситуации.
Задрав нос и прищурив глаза, Лида фыркнула:
– Размечтался.
Вернулся из поездки за границу Сергей Аполлинариевич в новом костюме серого цвета со стальным отливом. Тамара Фёдоровна появилась на занятии в терракотовом жакете, а Татьяна Лиознова в белой кофте с рюшами на воротнике и манжетах. Троица из общаги – Губенко, Склянский, Буяновский – первой показала свой этюд: тюрьма, камера, трое заключённых, поймав крысу, совещались, что с ней делать. Разговаривали на приблатнённом жаргоне. Особенно выделялся Губенко – он смачно ботал по фене, да ещё подбавлял одесского колориту. Крысу намеревались сначала прибить, но потом приняли её в свою компанию и даже спели ей:
По окончании отрывка Сергей Аполлинариевич не стал спрашивать мнение курса, а, поиграв желваками, заговорил с резкостью в голосе:
– Сейчас трое студентов показали идеальный пример, чего не должно быть в нашей мастерской. В нашей школе вот уже на протяжении многих лет во главе угла стоит заповедь: истина страстей в предлагаемых обстоятельствах. Отменить эту заповедь мы ни при каких условиях не можем. Сейчас же во всей красе предстало перед нами то, что мы никогда не принимаем, – махровая ПРИБЛИЗИТЕЛЬНОСТЬ. – Последовал разнос и серьёзное предупреждение за форсирование профессии.
Затем показали этюд Татьяна Гаврилова и Виктор Филиппов. Они изображали влюблённых, которым комары мешали целоваться. Очень комичны были реакции Филиппова на пощёчины Татьяны, «без разбору» хлопавшей назойливых насекомых на щеках «возлюбленного». Весь курс и мастера от души смеялись.
На том занятии было представлено много этюдов, и я показал своего «Рыболова», соорудив декорацию «берег реки» из кубов. На воображаемый крючок насаживал воображаемого червя, плевал на него и закидывал маятником от себя леску воображаемой удочки, следил за поплавком, концентрировался, когда «начинало клевать», и подсекал. Так я дёргал дважды, вытаскивая «удочку» – пусто. Закинув в третий раз, зацепился крючочком за корягу. Я «разделся»: «стащил с себя» рубаху и штаны. Огляделся и, убедившись, что меня никто не видит, снял воображаемые трусы и полез с кубов («берега») в «воду» отцеплять леску. Ух, хороша водичка! Отцепил я крючок, взобрался на берег, впрыгнул в трусы. Нацепил новую наживку и… броском через голову отправил в… И вот тут крючок вонзился мне в задницу. Скорчившись от боли, потихонечку вытянул его. Переломил удилище через колено и, вдруг поскользнувшись, кубарем назад покатился с берега в воду. Герасимов мой этюд похвалил. Однако я всё ещё чувствовал висящее надо мной предупреждение, сделанное на мандатной комиссии. Но всё же теперь дышать стало чуточку легче.
ВГИК бурлил. Всё было там невероятно интересно, и с каждым днём он притягивал меня всё больше и больше. Ну, где, скажите на милость, в каком ином творческом вузе по учебной программе показывают фильмы по истории кино сразу в трёх кинозалах? А всё остальное? Память хранит множество историй и впечатлений – забавных, весёлых или со шлейфом грусти, а впрочем… Вот сверху, из холла четвёртого этажа, слышится фортепьянная мазурка – это занятия по танцу у «блистательной, полувоздушной, смычку волшебному послушной» Маргариты Орестовны Тарасовой.
Преподаватель по истории КПСС с фамилией Нарциссов запомнился некой гротескностью образа. У него были две стальные челюсти, один глаз и тик в ногах. Когда ему требовалось подчеркнуть какую-то мысль или слово, он входил в ажитацию, и его ноги, то одна, то вторая, неожиданно подскакивали.
Как-то (уже на втором курсе) Нарциссов принимал зачёт в паре с преподавателем Пудовым. Тот тоже был инвалид: потеряв во время войны ногу, ходил с протезом. Пудову надо было в деканат, позвонить. Он направился к выходу из аудитории, где сидели студенты, готовились. Обернувшись в дверях, бросил Нарциссову:
– Смотри тут за ними. В оба!
Нарциссов не растерялся:
– Угу. А ты давай – одна нога здесь, другая там.
Хохот стоял весь зачёт, смеялись и студенты, и педагоги-инвалиды. Зачёт сдали все.
Сценическую речь преподавала Марина Петровна Ханова. Ходила она как балерина – ноги всё время в первой позиции. Важная и всегда готовая к склоке. Расслаблялась и млела, когда, выстроив нас в шеренгу, слушала, как звучим в головном и грудном резонаторах. Мы по очереди произносили одно и то же:
– Хановы живут в высотном здании, – это должно было идти через головной резонатор, а окончание фразы нужно было перевести уже в нижний резонатор, – на третьем этаже.
Студенты четвёртого курса (мастерская Бибикова и Пыжовой) Тамара Сёмина, Костя Худяков, Наталья Кустинская, Слава Подвиг, с которыми мы уже познакомились, советовали потерпеть вздорную Марину Петровну, потому как перед экзаменом по речи с нами будет заниматься сам Александр Александрович Ханов, её муж.
Историю театра преподавал Фрадкин – это были не просто лекции, а необыкновенно красочные рассказы. Как будто преподаватель был современником великих актёров прошлого – Щепкина, Мочалова, Садовского, Ермоловой и собственными глазами видел их игру. Так ярко, образно, живо мог рассказывать разве что только Ираклий Андроников.
Лекции по русской литературе читал профессор весьма почтенного возраста Михаил Степанович Григорьев. Знакомясь со студентами и дойдя в списке до фамилии Светлов, спросил: