Сергей Недоля – Предел прочности (страница 3)

– Чего ты молчишь? – спрашиваю я.

– А что говорить?

– Ну поругай меня. Скажи, что я дебил. Что в полицию попадать нефиг. Что мать переживает. Что-нибудь.

– Ты сам знаешь.

– Знаю. И что?

– И ничего. Ты не ребёнок.

– Тогда зачем ты меня забираешь? Каждый раз? Зачем платишь штрафы? Зачем терпишь?

Он смотрит в кружку. Чай там тёмный, почти чёрный. Пар поднимается тонкой струйкой, закручивается, тает.

– Затем, что ты мой сын, – говорит он.

– Я тебе не сын.

– А кто?

Я молчу. Потому что ответа нет. Потому что он прав: если не сын, то кто? Чужой пацан, которого он подбирает уже десять лет. С тех пор, как мать привела его в дом, когда мне было семь. Я помню тот день. Дождь. Он стоял в прихожей, мокрый, с пакетом мандаринов. Протянул мне. Я не взял. Мать заплакала. А он просто положил пакет на тумбочку и пошёл на кухню чинить кран, который капал полгода.

– Ты никогда не пытался меня воспитывать, – говорю я.

– Пытался.

– Когда?

– Каждый день. Просто ты не замечал.

Это звучит так, что я не знаю, что сказать. Снова его коронный приём – ответ, который сворачивает мозги в трубочку.

Смотрю в свою кружку. Чай остывает. На поверхности плёнка. Если долго стоять, она станет толстой, как кисель. Мать в детстве говорила: «Не оставляй чай, душа утонет». Глупость, конечно. Но я запомнил.

– Расскажи про него, – говорю я.

– Про кого?

– Про отца. Ты обещал.

– Я не обещал.

– Но ты знаешь. Ты сказал, что хватило. Что ты видел. Расскажи.

Он молчит долго. Чай в его кружке, наверное, тоже остыл, но он не пьёт. Просто держит в ладонях. Потом ставит на стол. Тихо. Без стука.

– Зачем тебе?

– Хочу знать.

– Что именно знать? Что он был урод? Что избивал мать? Что ушёл, оставив вас с долгами? Что пил и пропадал неделями? Это ты хочешь услышать?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы понять, почему я такой.

Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Впервые за весь вечер в его глазах появляется что-то живое. Не злость. Не жалость. Боль.

– Ты не такой, – говорит он тихо. – Ты просто злишься.

– На что?

– На то, что он ушёл. На то, что я пришёл. На то, что мать выбрала меня. На то, что не можешь простить себя за то, что рад, что его нет.

Воздух на кухне становится плотным. Как вата. Я слышу, как гудит холодильник. Как за стеной капает вода из крана – мать просила починить, он забыл. Как дышит он – ровно, спокойно, хотя я знаю, что внутри у него всё дрожит. Потому что у людей так бывает. Просто не показывают.

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом темнота. Наш двор, фонарь, качели. На качелях кто-то сидит – тень, не разобрать. Курит. Огонёк вспыхивает, гаснет.

– Он меня бил? – спрашиваю я.

– Нет.

– Откуда знаешь?

– Ты был маленький. Он ушёл, когда тебе было пять. Ты бы запомнил.

– Я ничего не помню.

– Помнишь. Просто не хочешь.

Я снова смотрю на него. Он прав. Я помню. Помню запах – одеколон и бензин. Помню скрип пружины по ночам. Помню, как мать плакала в подушку, чтобы я не слышал. Помню, как однажды он взял меня на руки и посадил на подоконник. Мы смотрели в окно, на дождь. Он сказал: «Всё пройдёт, сынок. И дождь, и я. Только ты останешься». Я не понял тогда. Сейчас понимаю.

– Он был нормальный, – говорю я. – Иногда.

– Все иногда бывают нормальные, – отвечает отчим. – Вопрос не в этом.

– А в чём?

– В том, что ты выбираешь.

Я смотрю на кружку. Чай совсем холодный. Я беру её в руки. Фарфор гладкий, но в месте скола – шершавый. Провожу пальцем по краю. Если надавить, можно порезаться. Несильно. Но противно.

– А ты выбирал? – спрашиваю я.

– Каждый день.

– И что выбрал?

– Вас.

Слово падает в тишину, как камень в воду. Круги расходятся, но их не видно. Я чувствую, как внутри что-то сдвигается. Не ломается. Просто чуть-чуть едет в сторону.

Встаю.

– Пойду спать.

– Иди.

У порога останавливаюсь. Оборачиваюсь. Он сидит за столом, сгорбившись, и смотрит в свою кружку. Зелёная, целая. Чай там, наверное, давно мёртвый.

– Спасибо, – говорю я.

Он поднимает голову.

– За что?

– За то, что забрал.

Он кивает. Чуть-чуть. Почти незаметно.

Я выхожу в коридор. Закрываю дверь. Стою в темноте, слушаю, как гудит холодильник. Потом иду в свою комнату. Падаю на кровать. Смотрю в потолок.

Там трещина. От угла до люстры. Мать просила заделать, но мы всё забываем. Я смотрел на эту трещину тысячу раз. Сегодня она кажется другой. Глубже. Или это я стал видеть лучше.

За стеной – шаги. Отчим идёт в спальню. Скрип пружины. Его кровать или мамина? Не разобрать. Потом тишина.