Сергей Медведев – Там, где начинается добро (страница 8)

Герман Борисович повернул голову в сторону Матвея:

— Он приезжал сюда. Один раз. В девяносто втором, когда Машку выходили, и она пошла в школу. Приехал ночью, на попутке. Стоял вот на этом самом месте, где ты сидишь. Плакал как пацан. Просил прощения, хотел пойти в прокуратуру и во всем сознаться. Я ему тогда сказал: «Данила, если ты сейчас пойдешь каяться, ты не меня спасешь, ты просто с себя ответственность снимешь, а семью утопишь. Живи. Работай. Расти детей. Это твоя епитимья». Он уехал. А со следующего месяца пошли эти переводы.

В саду стояла глубокая, прогретая полуденным зноем тишина.

Матвей смотрел на руки старика — узловатые, загрубевшие от тяжелой крестьянской работы, на его выцветшие незрячие глаза. Перед ним сидел человек, чье имя четверть века в их доме произносили с презрением и обидой. Человек, который молча, без единой жалобы нес на себе клеймо чужого позора, чтобы дать жизнь маленькой больной девочке и сохранить покой в чужой семье.

Никакой злобы, никакой горечи в этом старике не было. Было лишь глубокое, выстраданное спокойствие человека, знающего истинную цену своим поступкам.

— Герман Борисович, — тихо сказал Матвей. Голос его дрогнул, но он справился с собой. — Спасибо вам.

Старик слабо улыбнулся:

— За что, Матюша? За то, что жизнь прожил? Так мы все ее как-то проживаем. Ты мне лучше скажи: Машка-то как? Семья есть?

— Есть, — ответил Матвей, чувствуя, как тяжелый камень, давивший на грудь с самого утра, начинает таять. — Двое пацанов у нее. В Самаре живут, она педиатром работает. Заведующая отделением.

— Врачом… — старик удовлетворенно кивнул. — Это хорошо. Это правильно. Значит, не зря всё было. Совсем не зря.

Они просидели до самого вечера.

Матвей сходил к колодцу, принес студеной, пахнущей кремнием воды, помог старику занести в дом ульи-ловушки, починил расшатавшуюся ступеньку крыльца. Они пили горячий травяной чай из железных эмалированных кружек, ели свежий, прозрачный мед с черным хлебом и говорили — об отце, о старом заводе, о том, как строились волжские шлюзы, о жизни.

Когда солнце начало клониться к соснам, окрашивая песчаный обрыв в густой янтарный цвет, Матвей стал собираться.

— Герман Борисович, — сказал он, стоя у калитки. — Дачу в Заозерье мы продавать не будем. Я ее в порядок приведу. Венцы сменю, крышу перекрою. И Машка с ребятами на лето приезжать будет.

Старик стоял на крыльце, опираясь на березовую палку, и улыбался закатному теплу:

— Дело хорошее. Землю бросать нельзя, Матвей. Земля память держит.

— Я к вам через две недели приеду. Привезу липовых досок для рамок, вы говорили, не хватает. И Машку привезу. Она должна знать.

Герман Борисович на секунду задумался, потом мягко покачал головой:

— Приезжайте. Буду рад. А про то, старое… Расскажи ей, если посчитаешь нужным. Только отца не судите. Он был чистым человеком. Просто время тогда было такое — крутое. Не всякий выдерживал.

Матвей подошел к старику, крепко пожал его сухую, мозолистую руку и пошел к машине.

Обратная дорога сквозь вечерний сосновый бор была легкой и ясной. Жара спала, с реки тянуло прохладой и запахом цветущей кувшинки. В салоне автомобиля пахло медом и антоновскими яблоками, которые старик насыпал ему в холщовый мешок на дорожку.

Матвей вел машину и впервые за многие годы чувствовал внутри себя не глухую обиду за сломанную судьбу отца, а глубокую, очищающую гордость. За отца, который умел нести свой крест молча. И за того одинокого старика в поселке у лесопилки, чье чужое имя теперь навсегда стало для него родным.

Конец

5. Три остановки

Автобус сорок второго маршрута пах сырой шерстью, соляркой и талым снегом, натасканным на рифленый резиновый пол за долгий трудовой день.

В начале марта сумерки в пригороде наступали быстро и деловито. В шесть вечера небо над полями затягивало мутной синевой, а к половине седьмого, когда ПАЗик выезжал за черту промзоны, за окнами оставалась лишь черная полоса оттаявшей пашни да редкие фонари на поворотах шоссе.

Анна Михайловна всегда садилась на одиночное сиденье за кабиной водителя. На коленях она держала тяжелую сумку из плотной ткани — там лежали контейнеры из-под обеда и две толстые тетради с результатами анализов воды. Двадцать пять лет она работала лаборантом на очистных сооружениях, знала цену чистоте, точности и тишине. После смены, наполненной гулом центрифуг и звоном мерных колб, этот старый дребезжащий автобус был для нее мостом между шумом завода и тишиной маленького поселка на конечной станции «Березовая Роща».

Мальчик садился на остановке «Школа номер четыре» в центре районного городка.

Ему было лет одиннадцать. Невысокий, плотный, в синей куртке, рукава которой были ему уже явно коротковаты — из манжет торчали запястья в простых вязаных варежках. За спиной у него висел ранец с потертым светоотражающим кантом. Мальчик всегда молча прикладывал школьную карту к валидатору, проходил в середину салона и садился у окна справа, глядя в темноту сквозь оттаявший от дыхания кружок на стекле.

И каждый вечер происходило одно и то же.

Автобус проезжал мост через речку, миновал склады сельхозтехники и останавливался на развилке у старой силосной башни. Остановка называлась официально «Поворот на совхоз», но совхоза давно не было, а вокруг темнел лишь глухой сосновый перелесок с узкой грунтовкой, уходившей в сторону оврагов.

До «Березовой Рощи» оставалось ровно три остановки — добрых четыре километра по пустынной, неосвещенной обочине.

Мальчик вставал, поправлял лямки ранца, натягивал глубже шапку и выходил. Двери с шипением закрывались, и автобус увозил немногочисленных пассажиров дальше, а мальчик оставался один на темной обочине и шагал в сторону леса, меся мокрыми ботинками весеннюю кашу из песка и снега.

Анна Михайловна замечала это две недели подряд.

Сначала она думала, что он живет в каком-нибудь ближнем доме за перелеском. Но там не было домов — только брошенные дачные участки семидесятых годов да старая водокачка. Потом подумала, что его встречают родители. Но сколько ни вглядывалась сквозь мутное стекло, ни разу не увидела ни фар стоящей машины, ни взрослой фигуры с фонарем.

В четверг, одиннадцатого марта, погода испортилась окончательно. С севера пришел тяжелый циклон: температура упала ниже нуля, повалил липкий, мокрый снег пополам с дождем, а ветер дул с такой силой, что рейсовый автобус на открытых участках трассы слегка покачивало. Дворники со скрипом размазывали по лобовому стеклу ледяную жижу.

В салоне ехало всего пять человек. На задней площадке дремал молодой парень в брезентовой робе с надписью «Сельхозремонт» на спине — сварщик Сергей, с натруженными, темными от въевшейся металлической пыли руками. Рядом сидела Антонина Васильевна, бывший библиотекарь, с сеткой, в которой белели пакеты с молоком. Впереди, как обычно, сидела Анна Михайловна.

А в центре — мальчик.

Когда автобус, тяжело взревев мотором на подъеме, притормозил у силосной башни, мальчик привычно поднялся со своего места. Натянул варежки, шагнул к выходу.

Пневматические двери с глухим стуком распахнулись. В салон ворвался свистящий, ледяной порыв ветра, швырнув в лицо колючую снежную крупу.

Водитель, дядя Валера — грузный пятидесятилетний мужчина в засаленной меховой безрукавке поверх свитера, — не стал сразу закрывать двери. Он заглушил мотор, снял тяжелые перчатки и повернулся на сиденье, заслоняя выход широким плечом.

— Стой, — хрипло сказал он.

Мальчик замер на второй ступеньке, удивленно подняв глаза из-под мокрого козырька шапки:

— Что?

— Куда ты собрался? — дядя Валера кивнул на чернеющий за открытой дверью буран. — Ты на градусник смотрел? Там крутит так, что за пять шагов ничего не видно. До поселка четыре версты по пустошам. Ты почему каждый день здесь сходишь? У тебя проездной кончился, что ли? Денег нет доехать?

— Нет, проездной работает, — тихо ответил мальчик. — До самой «Рощи».

— Ну так и сиди на месте, я тебя прямо к твоему дому подвезу.

— Мне нельзя, — мальчик упрямо качнул головой и взялся рукой за поручень, пытаясь протиснуться мимо водителя. — Мне нужно здесь сойти. Отпустите, пожалуйста, а то я не успею.

— Куда не успеешь? В овраг ночью улететь? — повысил голос дядя Валера, но в его тоне не было злости — только грубая, мужицкая тревога. — Ты чей вообще? Из двадцать шестого дома? Кольки Смирнова сын?

— Нет, я Денис. С третьей линии. Отпустите, дядя Валера, правда. Меня ждут.

В салоне стало тихо. Сварщик Сергей проснулся, выпрямился на сиденье и подошел ближе к кабине. Антонина Васильевна прижала к груди сумку с молоком. Анна Михайловна поднялась со своего места, шагнув в проход.

— Денис, — негромко сказала Анна Михайловна. — На улице пурга начинается. Дорогу к оврагам за полчаса переметет. Кто тебя там ждет?

Мальчик посмотрел на взрослых. Лица у всех троих были усталыми, нахмуренными, но в их взглядах не было праздного любопытства. Он переступил с ноги на ногу, опустил глаза на свои промокшие ботинки и вздохнул:

— Баба Поля там.

— Какая еще баба Поля? — переспросил дядя Валера. — Полина Сергеевна, что ли? Учительница старая? Так она же на отшибе живет, за старыми теплицами! Там до ее избы километр по целине топать!

— Полтора, — поправил Денис. — У нее на прошлой неделе колодец прихватило. Насос сгорел, а ведро в шахту оборвалось, когда лед долбили. Ей воду брать негде. Совсем. Она снег топила в кастрюле, а от снеговой воды чай горький и суп невкусный.