Сергей Медведев – Там, где начинается добро (страница 4)

— Что там красивого? — буркнул старик. — Рухлядь. До войны еще строили, из красного необожженного кирпича. Там фундамент под левым крылом на полметра просел, трещина по фасаду идет.

— Нет, не рухлядь, — мальчик торопливо поправил сползающую папку. — Посмотрите, как балки сходятся. Треугольниками. Ферма Гау-Журавского, нам на уроках рассказывали. Если бы не эти раскосы, галерея давно бы в воду упала. А так она держится, потому что нагрузка распределяется по узлам.

Геннадий Иванович удивленно приподнял густые брови:

— Откуда про фермы знаешь?

— Я в изостудию при Дворце пионеров хожу, — мальчик смутился и опустил глаза на свои колени. — На архитектурное отделение. Нас препод, Виктор Васильевич, учит сначала конструкцию понимать, а потом уже светотень класть. Говорит, если ты не знаешь, на чем здание стоит, у тебя не рисунок получится, а мыльный пузырь.

— Толковый препод, — одобрительно хмыкнул Геннадий Иванович. — На заводе таких конструкторов днем с огнем искали. А листы чего на пол уронил? Руки слабые?

— Меня в автобусах всегда мутит, — тихо признался мальчик. — Мама на три смены в депо ушла, проводить некому было. А мне сегодня просмотр назначили. На областной конкурс отбирают три работы. Если пройду, летом в лагерь архитектурный в Казань отправят. Бесплатно.

Мальчик вздохнул и аккуратно приподнял верхний лист в папке.

Геннадий Иванович заглянул через его плечо. На плотном ватмане мягким графитным карандашом был нарисован поворотный железнодорожный круг старого депо. Линии были четкими, уверенными, пропорции выверены с почти инженерной строгостью, но при этом в самом рисунке — в том, как ложилась тень от стрелы крана на замасленный снег, как просвечивало сквозь ветви старого вяза мартовское небо, — чувствовалась живая, трепетная душа.

— Вот этот лист испачкали, — с горечью сказал мальчишка, показывая на темный след подошвы в нижнем углу. — След от ботинка. Виктор Васильевич скажет — неряха. Снимет с конкурса.

Геннадий Иванович внимательно посмотрел на рисунок. Потом на след.

— Нож есть?

— Какой нож?

— Перочинный. Или лезвие.

— В пенале… канцелярский со сменными лезвиями.

— Доставай.

Геннадий Иванович снял кожаные перчатки, положил их на сумку. Пальцы у него были узловатые, с въевшейся в поры кожи несмываемой серостью машинного масла, но двигались они с абсолютной, хирургической точностью.

— Смотри сюда, архитектор, — сказал он, беря нож за самый кончик рукояти. — Бумага какая? Гознак, двести грамм на метр, плотная. Грязь сухая, внутрь структуры еще не ушла, села на поверхностный ворс. Если ластиком тереть — размажешь и дыру протрешь. А мы снимем механически.

Он наклонил лезвие под углом ровно в пятнадцать градусов и легчайшими, едва заметными скребущими движениями, похожими на взмахи крыла мотылька, начал снимать тончайший слой бумажной пыли вместе с частицами уличной сажи.

Мальчик смотрел на его руки, затаив дыхание.

Через минуту черное пятно превратилось в едва заметную светлую тень, а еще через тридцать секунд исчезло вовсе. Геннадий Иванович подул на срез, провел по бумаге сухой подушечкой пальца и вернул нож:

— Теперь возьми твердый карандаш и продли вот эту штриховку от шпалы в угол. Закрой плоскость. Ни одна комиссия не догадается.

Мальчишка быстро закивал, достал карандаш и прямо на ходу, прижимая лист к фанерке, тремя точными движениями заполнил угол графитной сеткой.

— Спасибо… — выдохнул он. — А вы откуда так умеете?

— Я, парень, сорок два года на лекальном станке отработал. Там допуски — два микрона. Если рука дрогнет, деталь на полторы тысячи рублей государству в убыток идет. Меня Геннадием Ивановичем зовут. А тебя?

— Денис.

— Ну вот что, Денис. До Дворца пионеров еще шесть остановок. Ты сиди, не вертись. Смотри вон на те водонапорные башни у рощи. Заметил, как там кладка сделана? С перевязкой в два кирпича и пояском. Запоминай. Архитектор должен глазами строить, пока руки отдыхают.

Они доехали до площади Свободы в полном согласии. Автобус постепенно опустел, но Геннадий Иванович так и не пересел обратно к окну. Он сидел с краю, изредка указывая мальчику на интересные детали городской застройки: на кованые кронштейны старых фонарей у драмтеатра, на чугунные решетки мостовых водостоков, на правильный наклон водоотливных карнизов старинных купеческих особняков.

Денис слушал жадно, изредка делая быстрые пометки в маленьком блокноте. Тошнота прошла окончательно, глаза его горели чистым, живым восторгом.

— Мне здесь выходить, — сказал Денис, когда кондуктор объявила остановку «Парковая».

Он торопливо завязал тесемки на папке, поднялся, оправил куртку и вдруг протянул старику узкую ладонь:

— Спасибо вам, Геннадий Иванович. И за стекло, и за рисунок.

Старик пожал прохладные детские пальцы своей сухой, твердой рукой:

— Иди, Морозов. Не сутулься перед комиссией. И запомни: если конструкция верная, она обязательно будет красивой. По-другому в природе не бывает.

Мальчишка спрыгнул на тротуар и припустил по аллее парка к высокому зданию с белыми колоннами. Его папка весело хлопала по бедру.

Геннадий Иванович пересел на свое привычное место у окна. Труба отопителя по-прежнему грела ноги, стекло было чистым, вид на город оставался тем же самым. Но город за стеклом вдруг перестал быть застывшей декорацией чужой, ушедшей жизни. Он ожил, наполнился смыслом, переплетением ферм, напряжением балок и скрытым трудом сотен людей, строивших его на века.

Старик доехал до дачного поселка, отдал катушки пасечнику, выпил с ним чаю из термоса и вернулся домой засветло.

Прошло два месяца.

Май выдался сухим, звонким, напоенным горьковатым запахом клейких тополиных почек и цветущей черемухи.

Геннадий Иванович по-прежнему садился на девятнадцатый автобус по вторникам и пятницам. Но что-то в его поведении неуловимо изменилось. Он больше не стоял над душой у тех, кто случайно занимал третье место справа. Если сиденье было занято, он спокойно садился на любое другое или вовсе оставался стоять на задней площадке, глядя, как молодые мамы завозят в салон коляски, и молча придерживая тяжелые двери.

В конце мая в местной газете «Северный рабочий», которую Геннадий Иванович выписывал по старой памяти, появилась маленькая заметка на третьей полосе: «Юные таланты покоряют Казань».

Старик развернул газету на кухонном столе, поправил очки в роговой оправе и вчитался в мелкие строчки.

«…Первое место в номинации „Городской пейзаж и индустриальная графика“ на межрегиональном конкурсе завоевал воспитанник студии Дворца детского творчества Денис Морозов (10 лет). Его серия графических листов „Девятнадцатый маршрут“ поразила жюри редкой для столь юного возраста точностью конструктивного рисунка и глубоким пониманием архитектоники старого города. Особо была отмечена работа „Вид на речной элеватор через стекло автобуса“, посвященная, как указал автор в аннотации, „главному мастеру Геннадию Ивановичу“…»

Геннадий Иванович замер. Он медленно снял очки, положил их на газетный лист и посмотрел в окно кухни, где на ветке старого клена заливисто щебетал скворец.

На следующий день, во вторник, он оделся особенно тщательно. Надел свежуюсорочку, почистил щеткой пиджак, а в хозяйственную сумку положил не термос, а старый, еще отцовский штангенциркуль из хромированной стали в футляре из мореного дуба — вещь точную, вечную, не знающую износа.

Он доехал на девятнадцатом автобусе до остановки «Парковая».

Во Дворце детского творчества было прохладно, пахло паркетной мастикой, гуашью и свежеструганными деревянными рейками. В просторном вестибюле на мольбертах стояли работы победителей конкурса.

Геннадий Иванович сразу нашел этот рисунок.

Он висел в центре экспозиции под стеклянной рамкой. На листе был изображен арочный мост, ледоход на реке и старый элеватор вдалеке. А на переднем плане, в правом нижнем углу, с поразительной точностью была прорисована часть автобусного салона: рифленая труба отопителя, край фанерной стенки и две сильные, узловатые руки в старых кожаных перчатках, лежащие на поручне сиденья.

— Геннадий Иванович?

Старик обернулся.

Перед ним стоял Денис — в выглаженной белой рубашке, в новых темных брюках, с аккуратно подстриженными пепельными волосами. Рядом с ним стояла невысокая, усталая женщина в скромном жакете, с такими же темными, выразительными глазами, как у сына.

— Здравствуйте, Геннадий Иванович, — сказала женщина, и голос ее дрогнул от волнения. — Я мама Дениса, Анна Сергеевна. Денис все уши про вас прожужжал. Говорил, если бы вы тогда не помогли с рисунком и не посадили его к окну, он бы просто сбежал из автобуса и все бросил. Он у меня робкий… был.

— Хороший парень, — сдержанно ответил старик, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Глаз у него верный. И рука твердая.

Он полез в сумку и достал дубовый футляр:

— Вот. Держи, Морозов. Это настоящий инструмент, заводской. В Казани пригодится, когда чертежи будешь проверять. Штрих штрихом, а размер должен быть абсолютным.

Мальчик принял тяжелую коробочку обеими руками, открыл полированную крышку. Внутри на синем бархате блеснула серебристая шкала нониуса.

— Спасибо… — тихо сказал Денис, и лицо его осветилось такой открытой, чистой радостью, какой Геннадий Иванович не видел уже много лет. — А мы послезавтра на пленэр едем. На старые шлюзы. Поедете с нами? Виктор Васильевич разрешил гостей брать. Сказал, ему очень хочется с вами про мостовые фермы поговорить.