Сергей Медведев – Там, где начинается добро (страница 5)
Геннадий Иванович посмотрел на мальчика, потом на его мать, потом на залитый солнцем вестибюль.
— На шлюзы? — переспросил он, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. — Что ж, на шлюзы можно. Там водосброс тридцать шестого года постройки, клепаный. Таких сейчас уже не делают. Надо вам показать, как там шпунтовой ряд забит, а то намалюете криво.
Они вышли из здания вместе на залитую полуденным светом аллею.
К остановке как раз подходил желтый «ЛиАЗ» девятнадцатого маршрута. Он прошуршал шинами по сухому асфальту и распахнул двери. Салон был полон людей, и третье место у окна над колесной аркой было занято какой-то незнакомой женщиной с маленькой девочкой на руках.
Геннадий Иванович даже не посмотрел в ту сторону. Он пропустил Анну Сергеевну и Дениса вперед, легко взбежал по ступенькам и встал на задней площадке у широкого заднего стекла, откуда была видна вся пройденная дорога — длинная, прямая, уходящая далеко за горизонт.
Конец
3. Сосед сверху
В квартире Веры Николаевны тишина имела физическую плотность. Она копилась годами, оседая на корешках словарей, на полированных полках из темного дуба, на тяжелых льняных шторах, отсекавших вечерний гул проспекта.
Вера Николаевна работала научным редактором в академическом издательстве. Ее рабочий день состоял из чужих мыслей, формул, ссылок и выверенных до микрона терминов. Пропущенная запятая в монографии по кристаллографии для нее была личным профессиональным оскорблением, а сдвинутая на полтора миллиметра гарнитура шрифта вызывала физическую резь в глазах. Чтобы удерживать в голове многостраничные своды примечаний, ей требовался абсолютный, стерильный покой.
И этот покой кончался ровно в двадцать три часа сорок минут.
Сначала раздавался скрип входной двери этажом выше — короткий, металлический, словно замок открывали с предельной осторожностью, но механизм все равно предательски взвизгивал. Затем в прихожей сорок восьмой квартиры слышались торопливые шаги в мягких носках: туда, обратно, щелчок выключателя.
А потом начиналось главное.
Глухой, монотонный звук: тук… тук… шур-р-р… тук.
Словно по ламинату пускали тяжелый, идеально круглый шарик. Он катился с легким деревянным рокотом, ударялся о какую-то невидимую преграду, тихо позвякивал и снова падал на пол. Вслед за этим раздавался шорох, осторожный детский шепот, скрип табурета, снова тук-тук-шур-р-р — и так до половины первого ночи. Иногда — до часу.
Вера Николаевна лежала в темноте своей спальни, глядя в серый потолок. Ее тонкие пальцы с безупречным маникюром нервно сжимали край пододеяльника.
— Ну что за безответственность, — говорила она вслух пустоте. — Полночь. Ребенок на ногах. Катает чертовы шары. Куда смотрят родители?
Она пробовала силиконовые беруши. От них закладывало уши, в висках начинал пульсировать собственный навязчивый пульс, а низкий рокот сверху все равно пробивался через костную ткань черепа. Она пробовала включать генератор белого шума со звуками прибоя, но под шум волн стук деревянного шарика казался еще более издевательским.
В сорок восьмую квартиру въехали месяц назад. Веру Николаевну не предупредили о ремонте — впрочем, ремонта и не было, завезли только несколько коробок и старый сервант. В подъезде она пару раз мельком видела нового жильца: высокого, сутулого мужчину лет сорока в застиранной штормовке, с сумкой через плечо и вечно виноватым выражением на худом, обветренном лице. Рядом с ним семенила девочка лет семи — в объемной вязаной шапке с помпоном, из-под которой торчали две тонкие русые косички, и с тяжелым школьным ранцем.
В домовом чате Вера Николаевна трижды набирала длинное, выверенное с точки зрения закона о соблюдении тишины в ночное время сообщение. Ссылалась на санитарные нормы, на кодекс об административных правонарушениях, на децибелы и права собственников. Но каждый раз стирала. Ей казалось унизительным вступать в публичные перепалки с соседями. Она предпочитала дистанцию.
Во вторник академический совет задержал верстку юбилейного сборника по теоретической механике. Вера Николаевна вернулась домой в десятом часу вечера с чугунной головной болью. Глаза слезились от бесконечного вычитывания формул на экране монитора. Она приняла теплый душ, заварила себе ромашковый чай, легла в постель и закрыла глаза, надеясь провалиться в сон до наступления контрольного часа.
В двадцать три сорок щелкнул замок.
Через пять минут по потолку покатилось:
Тук… тук… шур-р-р… цык.
Пауза. Шуршание. Детский сдавленный смешок.
Тук-тук-тук… бух.
Это было последней каплей. Чаша терпения, методично наполнявшаяся тридцать дней подряд, перелилась через край. Внутри у Веры Николаевны что-то оборвалось — сухо, беззвучно, как натянутая леска.
Она села на кровати, накинула поверх шелковой пижамы длинный серый шерстяной кардиган, сунула ноги в домашние туфли и вышла на лестничную площадку.
Подъезд встретил ее прохладой и запахом остывающей бетонной пыли. Вера Николаевна поднялась на один пролет. Ступени под ее шагами не скрипели — она двигалась с решимостью человека, идущего восстанавливать поруганный порядок мироздания.
Дверь сорок восьмой квартиры была оббита старым темно-коричневым дерматином. Из-за нее отчетливо доносились звуки: негромкий мужской голос что-то объяснял, затем звякнуло стекло, и снова покатился треклятый шарик.
Вера Николаевна нажала на звонок. Звук получился резким, дребезжащим.
За дверью все мгновенно стихло. Послышались торопливые шаги, щелкнула защелка.
Дверь приоткрылась. На пороге стоял хозяин — босиком, в простых холщовых штанах и серой футболке, на которой темнело пятно от древесного лака. В руках он держал маленький металлический штангенциркуль. Лицо у него было серым от крайней усталости, под глазами залегли темные тени.
— Здравствуйте, — тихо сказал он, растерянно моргнув. — Что-то случилось?
— Случилось, — отчеканила Вера Николаевна, стараясь говорить не громко, но так, чтобы в каждом слове звенела сталь. — Время — полночь. Ваш ребенок гремит по полу уже четвертую неделю подряд. Я живу прямо под вами. Я работаю с утра до ночи, и я имею право на элементарный отдых в собственной квартире. Существуют правила совместного проживания, если вы не в курсе.
Мужчина опустил руку со штангенциркулем. На его лице не появилось ни злости, ни привычной для таких конфликтов хамоватой защиты. Только глубокая, сокрушенная неловкость.
— Простите ради Бога… — он переступил с ноги на ногу. — Мы… мы стараемся как можно тише. Мы ковер постелили, войлок подложили… Неужели так сильно слышно?
— Слышно каждое движение, — безжалостно отрезала Вера Николаевна. — Что можно делать с деревянными шарами в двенадцать часов ночи? Почему ребенок вообще не спит в такое время? В ее возрасте дети должны спать уже три часа как!
Из глубины прихожей показалась маленькая фигурка. Девочка была в фланелевой пижаме с нарисованными пингвинами, на ногах — толстые шерстяные носки. В руках она бережно прижимала к животу круглую деревянную деталь, похожую на резную шестеренку.
Она не испугалась строгой тети в кардигане. Она посмотрела на нее внимательными, не по-детски серьезными серыми глазами и негромко сказала:
— Мы не просто катаем. Мы проверяем уклон желоба. Если шарик соскочит, макет упадет.
— Тася, иди в комнату, пожалуйста, — мягко сказал отец, слегка заслоняя девочку плечом. Потом снова повернулся к Вере Николаевне: — Вы абсолютно правы. Мы виноваты. Пройдите, пожалуйста… на минутку. Чтобы вы не думали, что мы издеваемся или нам все равно. Я вам покажу.
Вера Николаевна хотела отказаться — сухим, ледяным тоном сказать, что ей нет никакого дела до их занятий, важен лишь результат: тишина. Но открытый, обезоруживающий взгляд мужчины и эта странная деревянная шестеренка в руках девочки сбили ее заранее заготовленный наступательный порыв.
— Хорошо, — процедила она. — Но только на минутку.
Квартира оказалась почти пустой. Никакого захламления: в коридоре аккуратно стояла обувь, на вешалке висела спецодежда с оранжевыми светоотражающими полосами. Пахло свежей сосновой стружкой, льняным маслом и сухими травами.
Мужчина провел ее в большую комнату.
Посреди комнаты не было мебели, кроме узкого дивана в углу и двух табуретов. Весь пол — абсолютно весь — занимала сложнейшая деревянная конструкция.
Это был огромный макет горной железной дороги, совмещенный с кинетической скульптурой. Из тонких реек, фигурных березовых спилов, медных проволочек и противовесов был выстроен многоуровневый серпантин с мостами, виадуками, водяными колесами и крошечными станционными домиками.
По этим деревянным желобам должен был двигаться шар из полированного бука. Скатываясь с самой верхней точки — башни, напоминавшей маяк, — он своим весом приводил в движение шестеренки, поднимал крошечные шлагбаумы, поворачивал стрелки и в самом конце плавно ударял по язычку маленького медного колокольчика, подвешенного у подножия.
Вера Николаевна, всю жизнь имевшая дело со сложными логическими структурами, невольно замерла. В этой конструкции чувствовался безупречный инженерный расчет, помноженный на невероятную, ювелирную ручную работу.
— Меня зовут Павел, — негромко представился мужчина. — А это Таисия.
— Вера Николаевна, — машинально отозвалась она, все еще разглядывая сложный изгиб верхнего яруса. — Вы… вы мастер-игрушечник?