Сергей Медведев – Там, где начинается добро (страница 3)

— С удовольствием. Про усадьбу я могу рассказывать часами. А вы расскажете, как научились возвращать к жизни мёртвую бумагу.

Илья Андреевич ушёл в маленькую каморку за перегородкой, зашумел водой, звякнул фарфоровыми чашками.

Пока закипал старый эмалированный чайник, он выглянул в мастерскую.

Ольга сидела у стола, подперев щёку рукой, и разглядывала корешки старинных книг на стеллажах. В полумраке комнаты, освещённой лишь уличными фонарями да настольной лампой, было удивительно уютно. В углу, в плетёной корзине, стоял зонт с ручкой из карельской берёзы. С него уже перестала капать вода, он высох и казался теперь неотъемлемой частью этой мастерской — словно вернулся в родной дом после долгого, трудного, но честно пройденного пути.

Илья Андреевич налил в две кружки густой, пахнущий летом настой, положил в вазочку сушки и понёс поднос к верстаку.

За окном бушевал осенний петербургский вечер, шумели кроны деревьев в сквере, бежали по своим неотложным делам прохожие. Но здесь, за толстыми кирпичными стенами старого дома, было тихо, светло и просто. Два человека, когда-то случайно встретившиеся в потоках холодной воды, сидели рядом, пили горячий чай и говорили — не о прошлом, а о том, что им ещё предстояло сделать вместе.

Конец

2. Место у окна

Старый «ЛиАЗ» девятнадцатого маршрута прогревался на конечной остановке у силикатного завода с глухим, утробным рычанием. Дизельный выхлоп белым плотным облаком стлался по мерзлой мартовской земле, смешиваясь с запахом сырого бетона, талого снега и железнодорожной гари.

Геннадий Иванович подошел к передней двери ровно в восемь ноль пять.

Он не смотрел на наручные часы — за сорок лет работы на заводе точной механики его внутренний хронометр притерся до долей секунды. На Геннадии Ивановиче было драповое пальто советского пошива с аккуратно подшитым бархатным воротником, начищенные кремом яловые ботинки и шерстяная кепка с козырьком, защищавшим глаза от колючего утреннего ветра. В левой руке он держал клеенчатую хозяйственную сумку с застежкой-молнией — в ней лежал термос с заваренным шиповником и две деревянные катушки от старых трансформаторов, которые он собирался отдать знакомому лекарю-пасечнику на дальних дачах.

Двери с шипением разошлись. Геннадий Иванович поднялся по ступенькам, приложил пенсионный проездной к валидатору и, не глядя по сторонам, прошел в среднюю часть салона.

Его место было третьим по правому борту, прямо над колесной аркой.

Здесь, в углублении между высоким кожухом и фанерной стенкой, проходила труба отопителя. Она всегда грела сильнее прочих, обдавая ноги сухим, надежным жаром. Но главное было не в тепле. С третьего места открывался безупречный обзор: оконная стойка не перегораживала перспективу, а радиус кривизны стекла почему-то не искажал контуры домов и деревьев.

Геннадий Иванович сел, поставил сумку на колени, оправил полы пальто и положил обе руки в кожаных перчатках на поручень впереди стоящего сиденья.

Он ездил этим маршрутом каждый вторник и каждую пятницу. Завод давно закрыли, переоборудовав цеха под оптовые склады сантехники и кошачьего корма; жена Антонина пять лет как лежала на кладбище за рекой; единственная дочь уехала с мужем-геологом в Хабаровск и звонила по воскресеньям, громко и торопливо крича в трубку о погоде и ценах на рыбу.

Жизнь Геннадия Ивановича сузилась до четырех стен хрущевки, огорода на шесть соток и этого автобуса.

Автобус двигался через весь город: от промзоны, через старый рабочий поселок с двухэтажными шлакоблочными домами, взбирался на арочный мост над широкой, закованной в серый весенний лед рекой, огибал сосновый бор у водохранилища и уходил к новым панельным микрорайонам. За полтора часа пути Геннадий Иванович успевал увидеть весь город — от его ржавых корней до стеклянных макушек торговых центров.

Это было его законное место. Если кто-то по незнанию занимал его на конечной, Геннадий Иванович молча вставал рядом, держась за верхний поручень, и смотрел на захватчика тяжелым, немигающим взглядом мастера ОТК, пока тот не начинал беспокойно ерзать и не пересаживался на свободное сиденье.

Автобус тронулся, качнувшись на стыке плит.

На четвертой остановке, у старой типографии, в салон ввалилась толпа: студенты речного училища в черных бушлатах, женщины с тяжелыми сумками-тележками, сонные конторские служащие с бумажными стаканчиками кофе. Воздух в автобусе мгновенно потеплел, стекла начали затягиваться белесой влажной пеленой. Геннадий Иванович достал из кармана чистый носовой платок и привычным, скупым круговым движением протер стекло, открыв себе аккуратный круг прозрачного мира.

Среди вошедших был мальчишка лет девяти или десяти.

Он протиснулся в среднюю площадку последним, едва не прищемленный резиновой створкой двери. Мальчик был щуплый, в коротковатой болоньевой куртке с капюшоном, из-под которого торчали пряди пепельных волос, и в слишком больших, не по ноге, сапогах с растоптанными задниками. Но внимание Геннадия Ивановича привлекло другое: мальчик сжимал обеими руками огромную фанерную папку для черчения с самодельными тесемочными завязками. Папка была тяжелой, углы ее оттягивали худые детские плечи, а замочки на дерматиновом пенале, привязанном к ручке, мелко звенели от вибрации мотора.

Лицо мальчика было неестественно бледным, с сероватым оттенком вокруг носа и плотно сжатых губ. Он судорожно дышал ртом, привалившись спиной к поручню, и часто сглатывал слюну.

«Укачало, — безошибочно определил старик. — Сейчас вывернет прямо в проходе».

Автобус резко затормозил перед светофором на спуске к набережной. Толпа качнулась. Кто-то из студентов наступил мальчишке на сапог, папка выскользнула из его онемевших пальцев и с глухим стуком ударилась об исчерканный грязью рифленый пол. Завязки лопнули, и из папки веером вылетели плотные листы ватмана, покрытые карандашными штрихами.

— Куда прешь, пацан! Под ноги смотри! — рявкнул высокий мужчина в спецовке, едва не перешагнувший через рисунки.

Мальчик метнулся вниз, опустился на колени прямо в талую жижу под ногами пассажиров и начал торопливо, дрожащими пальцами сгребать бумагу. На одном из листов уже темнел отчетливый отпечаток резинового протектора. Мальчик не заплакал, но дыхание его стало коротким, судорожным, он задыхался от духоты и стыда.

Геннадий Иванович нахмурился. Он не любил суеты, не терпел шума и больше всего на свете ненавидел, когда нарушался заведенный порядок. Он мог бы отвернуться к своему чистому кругу на стекле и смотреть, как за рекой поднимаются трубы ТЭЦ. До моста оставалось три минуты.

Но перед глазами старика стояли тонкие детские пальцы, судорожно оттиравшие грязную воду с плотного шероховатого листа.

Геннадий Иванович поднялся со своего сиденья. Колени хрустнули, старая боль в пояснице отозвалась привычным тупым уколом.

— А ну, расступись, — сказал он негромко, но с той особой металлической властностью в голосе, которой на заводе подчинялись даже самые буйные слесари шестого разряда.

Мужчина в спецовке невольно подобрал плечи и отступил на полшага.

Геннадий Иванович нагнулся, поднял два улетевших под сиденье листа, аккуратно сложил их с остальными, выпрямился и взял мальчика за плечо. Плечо под тонкой тканью куртки было узким, как птичье крыло, и мелко дрожало.

— Вставай, — скомандовал старик. — Ноги промочишь.

Он потянул мальчишку за собой, подвел к своему сиденью у колесной арки и нажал ладонью ему на плечо:

— Садись. К окну.

Мальчик испуганно поднял глаза — они были темно-карие, почти черные на восковом лице:

— Дедушка, я… мне только до моста…

— Садись, кому сказано, — отрезал Геннадий Иванович, опускаясь рядом на жесткое внешнее кресло и загораживая мальчика от толкотни в проходе. — Папку на колени. Вот так. Расстегни воротник, дыши глубже. И смотри не в салон, а на горизонт. Вон туда, где сосны над обрывом стоят. Глаза не закрывай.

Мальчишка послушно расстегнул верхнюю пуговицу куртки, прижался лбом к холодному стеклу рядом с протертым кругом и замер.

Автобус выехал на арочный мост. Сквозь открытый для обзора участок окна хлынул яркий, слепящий свет низкого мартовского солнца. Подо льдом у опор моста бурлила темная, освободившаяся вода, над ней с криками кружили чайки. С каждым поворотом колес лицо мальчика теряло зеленую бледность, дыхание выравнивалось, плечи постепенно опускались.

Геннадий Иванович сидел прямо, держа сумку с катушками на коленях. Ему было непривычно и неудобно на этом внешнем сиденье: в бок упирался металлический поручень, проходящие люди задевали его плечо сумками и рукавами курток, а угол обзора был сломан — вместо величественной панорамы реки он видел лишь затылки пассажиров да рекламные плакаты на противоположной стене.

Но в душе, там, где годами копилась сухая, известковая пыль одиночества, вдруг возникло странное ощущение устойчивости. Словно он, всю жизнь проверявший детали микрометром, наконец-то выставил правильный зазор в давно заклинившем механизме.

— Красиво, — вдруг негромко произнес мальчик.

Геннадий Иванович покосился на него. Мальчишка уже не держался за живот. Он сидел, вытянув шею, и жадно смотрел в окно, где за мостом открывался вид на старый речной элеватор — массивное кирпичное сооружение тридцатых годов с арочными галереями и сложной паутиной наклонных транспортеров.