Сергей Медведев – Поглощая – Созидай! (страница 4)

Его плечи были постоянно опущены, голова втянута в воротник, будто он всё еще ожидал удара сверху. Апатия сковала его разум надежнее, чем железные обручи. Ему было всё равно, кто он и откуда пришел. Его вел первобытный инстинкт.

Однажды на закате он вышел к опушке, под которой раскинулась долина. Там, внизу, вилась пыльная дорога. Человек замер в зарослях папоротника, прижавшись к земле.

Мимо проезжал караван – три повозки, крытые холстиной. Он слышал бодрый окрик возничего, скрип несмазанных колес и – самый странный звук – звонкий, чистый смех ребенка.

Маленький мальчик высунулся из-за полога повозки, размахивая деревянной саблей.

Человек смотрел на него из своей тьмы, и внутри него что-то шевельнулось. Не жалость, не нежность. Это было чувство глубочайшего отчуждения. Он смотрел на этот смех как на диковинный механизм, который он никогда не сможет починить.

Ребенок был живым. Человек был… чем-то иным.

Он почувствовал, как пальцы правой руки непроизвольно сжались на рукояти сабли.

Агрессия вспыхнула и тут же погасла, оставив после себя лишь горькую пыль апатии. Он не хотел убивать ребенка. Он просто не понимал, как можно быть таким легким.

Он дождался, пока пыль от каравана усядется, и ушел в глубь леса, подальше от тепла человеческих костров.

К середине лета голод стал его постоянным спутником. Обычная еда – лесные ягоды, корни, редкие белки – почти не давали сил.

Его тело, изможденное и покрытое шрамами, требовало чего-то большего.

У небольшого ручья он наткнулся на благородного оленя. Животное было ранено: в боку торчала стрела, рана загноилась.

Олень лежал на мелководье. Человек положил ладонь на его шкуру.

Поглотить.

Теплый поток влился в него, но этого было мало. Жизнь животного – лишь топливо для поддержания дыхания, она не лечила глубоко. Человек вытащил нож, срезал мясо и съел его сырым.

Ему нужны были те, кто стрелял.

Он нашел их лагерь через два часа. Двое мужчин сидели у поваленного ствола.

Человек не нападал в лоб. Он пригнулся еще ниже, превращаясь в бесформенную кучу тряпья среди кустов. Один из браконьеров встал, чтобы справить нужду, отойдя в сторону зарослей орешника.

Человек вырос за его спиной внезапно, словно огромная черная скала. Браконьер не успел даже обернуться на шорох. Человек с натужным хрипом замахнулся саблей и с размаху всадил тяжелое лезвие прямо в макушку мужчины.

Хруст.

Сталь глубоко вошла в череп.

Тело браконьера мгновенно обмякло, он рухнул на колени, удерживаемый лишь застрявшим в голове клинком. Человек, тяжело дыша, уперся стальным винтом-ногой в плечо убитого и с силой рванул саблю на себя. Труп с мокрым хлюпаньем повалился лицом в грязь.

Человек прижал ладонь к затылку убитого.

Вот оно.

В него хлынула жизнь. Густая, тяжелая, пропитанная гнилью. Энергия забурлила в жилах, заставляя мышцы сокращаться.

Старая рана на бедре зачесалась, стягиваясь.

Второй браконьер услышал шум.

– Эй, Ганс, ты чего там?.. – он поднялся, хватаясь за лук.

Человек вышел из кустов. Он не расправлял плечи, он шел сутуло, переваливаясь на своей стальной ноге, которая теперь входила в землю увереннее. Капюшон скрывал лицо, оставляя видимым лишь один изумрудный глаз.

– Что ты такое?.. – браконьер вскинул лук, но стрела ушла в молоко.

Человек сократил дистанцию одним прыжком. Сабля блеснула, и второй поток жизни влился в него.

Закончив с убийством, он принялся за добычу. Он обыскал сумки убитых с методичностью хищника. Внутри нашлось сокровище: несколько крупных кусков вяленого мяса, мешочек с сушеной кониной и еще сырая дичь, которую они не успели приготовить. Он запихивал всё это в свой походный мешок, жадно озираясь. Теперь у него был запас.

Осень пришла с холодными туманами. Путь стал тяжелее. Винт в ноге начал разбалтываться, причиняя при каждом шаге резкую, электрическую боль.

Однажды ночью, укрывшись под скалистым навесом, он решил, что так дальше нельзя.

Он развел небольшой костер. В свете пламени его левая рука-культя выглядела жутко.

Он достал кусок волчьей шкуры и сосновый деготь. Нога-винт сидела в кости неплотно.

Человек взял нож и, закусив кусок кожи, начал вычищать гной вокруг металла. Он не кричал. Только пот градом катился по лицу.

Он смазал винт дегтем, обернул его полоской шкуры и, упершись здоровой ногой в стену, с силой вогнал сталь обратно в кость, проворачивая её, чтобы резьба зацепилась.

Хруст кости отозвался в черепе взрывом. Он потерял сознание.

Очнувшись, он дополз до ручья. Глядя на водную гладь, он замер. Луна подсветила его отражение.

На него смотрел зверь.

Левая сторона лица была иссечена белыми шрамами. Кожа бледная, почти серая. Впалые щеки. Он не узнавал этого существа.

Он коснулся пальцами шрамов.

– Кх… – сорвалось с его губ. Голос был хриплым, забытым.

Он не смог вспомнить ни одного слова, которое могло бы его назвать. Он просто отвернулся от воды и вернулся к костру, снова сгорбившись и кутаясь в плащ.

Той ночью ему снова приснился Сон.

Черная пустота. Рев пламени. Грохот камня.

И голос – далекий, перекрываемый звоном стали:

«…не дай им… уходи!..»

Он проснулся с рывком, хватаясь за саблю.

Сердце колотилось. Но вокруг был лишь холодный лес. Он сел, обхватив колено рукой, и просидел так до самого рассвета. Он был один. Тень, питающаяся чужой болью.

Зима в предгорьях не наступила – она обрушилась. Ледяной ветер, пришедший с вершин Горы, за одну ночь выстудил леса, превратив мягкую грязь в твердый, как камень, монолит. Следом повалил снег.

Тяжелые белые хлопья засыпали тропы, скрывая под собой корни и ямы, превращая каждый шаг Безымянного в лотерею со смертью.

Для него холод стал личным врагом.

Стальной винт в его ноге превратился в ледяной штифт, который выкачивал тепло прямо из костного мозга. Культя постоянно ныла, кожа вокруг металла приобрела нездоровый синюшный оттенок. От постоянной, выматывающей боли его апатия сменилась глухой, затаенной агрессией. Он шел, согнувшись почти вдвое, кутаясь в подбитый мехом плащ, и его единственный глаз лихорадочно блестел из-под капюшона.

Он нашел убежище в глубокой пещере на склоне каменистого холма. Это была узкая расщелина, уходящая вглубь скалы, где даже в самые сильные метели оставалось сухо.

Человек забился в дальний угол, обустроив там лежбище из лапника и шкур. Запасы вяленого мяса, отобранные у браконьеров, медленно таяли. Он экономил каждую крошку, впадая в состояние, близкое к спячке, прерываемое лишь приступами кашля и ледяной дрожи.

В середине зимы, когда снаружи бушевал буран, стирая грань между небом и землей, тишину его логова нарушили чужие звуки.

Хруст снега, тяжелое дыхание и ругательства.

В узкий проход пещеры ввалились четверо.

Это были дезертиры – оборванные, замерзшие, но всё еще вооруженные. На их плечах висели тяжелые походные мешки, плотно набитые армейскими сухарями, крупами и соленой свининой. Они искали спасения от холода, но нашли лишь тьму.

– Гляди, тут кострище… – прохрипел один из них, самый рослый, выставляя вперед копье. – Эй! Есть тут кто? Выходи, если жить хочешь!

Безымянный не ответил. Он сидел в тени, прижавшись к холодной стене. В его голове не было страха. Только холодный расчет и пульсирующая жажда жизни, которая всегда обострялась при виде людей. Он чувствовал их тепло. Оно манило его, как свет мотылька.

Дезертиры начали продвигаться вглубь, зажигая масляный фонарь. Свет выхватил из темноты сутулую фигуру, закутанную в черное.

– Матерь божья… – выдохнул один из них.