Сергей Львов – Альбрехт Дюрер (страница 66)

Женские платья плотно облегали тело. В моду входили глубокие вырезы на груди и спине. Поверх платья дамы носили безрукавки, отороченные пышным мехом, а когда выходили из дому на улицу, надевали широкие длинные плащи, застегивая их пряжками ювелирной работы и собирая крупными складками.

Множество решений городских властей и даже имперских сеймов пыталось ограничить пышность нарядов, но оставалось бессильным против модных поветрий. Нюрнбержец мог проследить все капризы скоротечной моды в нарядной толпе, гулявшей вокруг прекрасного фонтана.

Однако здесь можно было увидеть не только щеголей и щеголих. Вокруг фонтана городской палач водил напоказ и на посрамление неисправимых пьяниц, нечистых на руку картежников и злостных сплетниц.

На улицах было так много нищих и увечных, что городским властям то и дело приходилось принимать решения, чтобы ограничить их число. Объявлялось, что просить милостыню в городе могут только свои, но никоим образом не пришлые нищие. Указывалось, что нищие могут водить с собой детей не старше восьми лет, а тех, кто старше, должны посылать на поденную работу. Нищим предписывалось носить особые значки. Их обветренные, обтянутые кожей лица, их жесты подлинного и заученного отчаяния, их рубища врезались в память художника.

Несколько раз Дюрер становился свидетелем грозного обряда — изгнания прокаженных. Каждый, кто подозревал кого-нибудь в проказе, обязан был донести о том властям. Тот, на кого донесли, представал перед сведущими людьми: врачами, банщиками, цирюльниками.

Если осмотр подтверждал подозрение, священник служил особую службу. Прокаженный, от которого все шарахались, последний раз шел в церковь, вставал там под черный навес, священник заживо читал ему отходную, исповедовал его и причащал, передавал ему, сопровождая это молитвами, черное одеяние прокаженного, рукавицы, которые тот должен был тут же натянуть, посох, кружку, суму для хлеба. Под похоронное пение священник уводил несчастного в убежище для прокаженных. Тот, кто однажды видел эту процедуру, запоминал ее на всю жизнь. Она являлась в ночных кошмарах. Если у человека появлялась болячка, он пугался до полусмерти, даже прятался от соседей и близких, опасаясь возбудить страшное подозрение. В том, как Дюрер изобразил Иова на гноище, отразился ужас перед проказой.

Из — за скученности и тесноты жители города, особенно дети, хворали опасными затяжными болезнями. Нюрнберг был одним из немногих городов Германии, имевших своих врачей. Но они лечили не всех. Вспоминая о том, как болели и умирали его родители, Дюрер ни одним словом не помянул, что приглашал к ним врачей. Видно, в его семье обходились домашними средствами, а ведь это была семья не бедная.

В жизни города резко ощущалось неравенство между его жителями, даже теми, кто жил на одной улице. Всего сорок две семьи имели право посылать представителей в Малый Совет, вершивший всеми делами: тридцать четыре патрицианские и восемь семей самых богатых ремесленников.

К представителям некоторых профессий нюрнбержцы относились презрительно. Так, например, смотрели на ткачей, которые ткали из льна, что, впрочем, было распространено во всей Германии. Сын льноткача ни за что не мог стать златокузнецом, даже если бы овладел этим ремеслом. Ему были заказаны многие другие уважаемые профессии. Общественное презрение распространялось странным образом на мельников и более понятным на некоторых городских служащих: судебных исполнителей, стражников, мытарей, взимавших пошлину на въезд в город. Еще более презрительно относились к подметальщикам, живодерам, трубочистам, банщикам. Их всячески сторонились. В душе презирали городского палача и его помощников, но говорили с ними, если случалось встретить на улице, не без заискивания, по праздникам дарили им подарки. Как знать, не придется ли познакомиться ближе, а рука палача может быть и тяжелой и легкой и даже при казни способна сократить или продлить мучения.

Город любил и умел праздновать праздники. В канун рождества дома украшали гирляндами из веток, перевязанных лентами. В церкви устанавливали резные ясли с фигуркой младенца Христа. По городу медленно и степенно проходили процессии, где дети были наряжены ангелами, пастухами, волхвами. Было достаточно одной приметы, например звезды на палке, чтобы зрители узнали, кого представляет ряженый. Язык подобных символов, в алтарных картинах более сложный и тонкий, в карнавальных костюмах и масках был грубее и проще, но в основе своей он был един. Художник воспринимал этот язык с детства.

Многие праздничные обычаи уходили корнями в языческую древность, особенно обычаи масленичного карнавала. Веселье было столь буйным, что власти заранее принимали меры предосторожности, назначая стражей порядка. Задолго до карнавала готовились маски и шились костюмы. Рядились и молодые и старые. Духовные лица, несмотря на запреты, наряжались мирянами. Миряне появлялись на улицах в одеяниях священников и монахов, в картонных епископских митрах, в жестяных папских тиарах. В таком виде они лихо отплясывали и распевали разгульные песни.

Один день казалось, что все различия между сословиями относительны, а все запреты отменены. Знатные и богатые появлялись на карнавале в фартуках ремесленников, а то и в рубищах нищих. Смельчаки нацепляли бесовские рога, рисовали на башмаках копыта, прилаживали хвост и появлялись на людях, молвить страшно, в обличье чертей. Находились грешники, разгуливавшие в разгар карнавала почти нагишом, и такие, кто всю карнавальную ночь ползал на четвереньках, уподобляясь неразумному скоту. По улицам разъезжал построенный столярами корабль на колесах. На его палубе толпились, пели, плясали ряженые. Кабаки торговали до самого рассвета.

В дни масленицы на главной площади Нюрнберга разыгрывались комедии, сочиненные мейстерзингерами.

Масленичный город был полон резких контрастов и ярких красок. Он радовал глаза художника.

Перед началом великого поста горожане бегали по городу с факелами, искали Масленицу, а когда находили ее — это была огромная кукла из прутьев, тряпья и соломы, — торжественно сжигали. В первое воскресенье поста Нюрнберг, пропахший запахом постных кушаний, устраивал состязания. Бюргеры фехтовали на шпагах, силясь доказать, что делают это не хуже господ дворян. В вербное воскресенье по городу проходили дети с пучками пушистой вербы в руках, перевязанными яркими лентами и украшенными цветами. Они приносили вербу в церковь и составляли здесь торжественную процессию. Мальчики — служки тянули на веревке фигуру осла, вырезанную из дерева, с восседающим на нем Христом. Такие процессии отразились на многих гравюрах и на некоторых картинах Дюрера.

Даже неграмотные люди хорошо помнили церковный календарь и связанные с ним праздники, а еще больше приметы и поверья, восходившие к далекой старине. Это была своя система образов — зрительных и словесных. Художник впитал ее с детства и твердо знал, какими символами — предметами, одеяниями, действиями, цветами — выражаются эти представления. Азбуку этой символики он пронес через долгие годы жизни, обогатив и усложнив ее в своем творчестве.

Перед пасхой и на пасху горожане ставили спектакли. Представляли эпизоды из «Страстей господних», выбирая главнейшие: предательство Иуды, отступничество Петра, пригвождение к кресту, снятие с креста, оплакивание Иисуса. Алтарные картины и гравюры подсказывали исполнителям, как нарядиться и загримироваться, какие позы принять, а наивные мизансцены этих спектаклей влияли на композицию картин и гравюр. Складывалась общая традиция того, какие именно эпизоды следует изображать.

В представления мистерий, которые в главном придерживались евангельских текстов, вводились комические персонажи, не имеющие ничего общего с писанием. Трагические фигуры жен — мироносиц, которые принесли миро для помазания Христа во гробе, сталкивались с комической фигурой торговца снадобьями и притираниями, восхвалявшего свой товар с ярмарочными ужимками. Перед зрителями появлялись беспутничающие черти, стонали и оплакивали свою судьбу бедные грешники, ввергнутые в ад, а их прегрешения обличались со сцены в сочных и нескромных стихах.

Поначалу эти действа разыгрывались в церкви, но постепенно обрели такой мирской характер, что их вывели на площадь. К прежним эпизодам прибавились новые — бытовые, например веселая сценка, в которой апостол Петр обманывает скупого трактирщика, пли другая, в которой сатана расправляется с ленивыми помощниками. Смелое соединение возвышенно поэтического со снижение бытовым рождало острые контрасты, которые не мог не заметить Дюрер.

На его гравюре «Взятие под стражу» коренастый старик выхватывает меч и заносит над поверженной уродливой фигурой. Начитанные в Евангелии зрители понимали: Петр отсекает ухо Малху — рабу первосвященника.

Поза и мимика Малха вносит в трагическое событие гротескную ноту. Этот эпизод изображен как сцена из мистерии. Лицедеи представляли его так, что, к изумлению зрителей, отрубленное ухо шлепалось на подмостки, а из раны натурально текла красная кровь. Видел Дюрер также, что персонажи евангельских сцен в этих спектаклях выходят на подмостки в таких костюмах, какие носят его современники, и зритель принимает это как должное. Наблюдение, важное для художника. Его привлекало не только то, что происходило на сцене, но и то, что происходило вокруг нее, в многоликой, многоголосой, пестрой толпе зрителей.