Сергей Львов – Альбрехт Дюрер (страница 65)

Яркий свет и черный мрак сменяли в эту эпоху друг друга мгновенно. Одна и та же площадь была местом праздников и казней. Из пиршественного зала, освещенного факелами и свечами, человек выходил в непроглядную и опасную тьму улиц. Прекрасные дома патрициев, построенные на итальянский лад, осенью утопали в непролазной грязи. Благоухание цветущих садов смешивалось с вонью улиц, по которым дважды в день, утром и вечером, прогоняли городское стадо, где паслись свиньи, куда выбрасывали мусор.

Вот два суждения о Нюрнберге. Итальянский ученый Энео Сильвио Пикколомини, будущий папа римский, восклицал в своих путевых записках: «Нюрнберг! Какое зрелище! Какой блеск! Какое очарование! Какое благородство! Какое правление! Чего здесь недостает, чтобы быть названным идеалом города?!.. Каждый, кто едет из Нижней Франконии и увидит вдали этот чудесный город, тому он представится в истинно величественном блеске, который при въезде через его ворота подтвердится красотой его улиц и чистотой домов. Церкви св. Зебальда и св. Лоренца величественны и прекрасны, императорская крепость гордо и грозно красуется на высоте, дома бюргеров построены точно для князей» [32].

А епископ Иоанн Неймарский писал своему пражскому собрату, что после дождей по улицам Нюрнберга на лошади не проедешь. Лошадь, того и гляди, провалится в колдобину или обдаст всадника с ног до головы вонючей грязью. Кто был прав? Оба. По свидетельствам других современников, по стихам мейстерзингеров, прославляющих родной город, и по текстам комедийных представлений — «фастнахтшпилей» — Нюрнберг встает перед нами и таким и таким. И поражающим взор приезжего прекрасными строениями и утопающим в грязи. В ненастье члены Городского Совета шли на заседание, надев поверх обычных башмаков деревянные, а то и просто на ходулях. Город содержал специальных мастеров — мостильщиков, но они отвечали только за мощение камнем главной площади и нескольких улиц.

Власти то и дело издавали распоряжение о том, что улицы надлежит содержать в чистоте, посыпать песком и гравием, помои и нечистоты отнюдь не выплескивать из окон, а выливать лишь в ручьи и реку, протекающую через город. Они то запрещали выпускать свиней на улицы, то разрешали делать это лишь в определенные часы, но никак не могли воспрепятствовать свиньям бродить по проезжей части улиц. На рассвете по городу проходил служитель и подбирал дохлых собак, кошек, кур, выброшенных жителями ночью на улицы. Перед большими праздниками, перед приездом важных гостей город убирали; площадь перед ратушей, вокруг главного городского колодца с фонтаном и улицы перед церквами и монастырями даже подметали.

Церкви, о которых восторженно писал Энео Сильвио, были действительно величественны и прекрасны. Их высокие башни — во времена Дюрера они как раз надстраивались — были видны издалека. Но когда путник входил в город, они исчезали из его глаз. Улицы были узки и тесно застроены. Поднимешь голову, и она упирается в стену двух — трехэтажного дома, в крутую крышу, а церкви заслонены. Идешь к ним наугад по путанице кривых переулков, они то исчезают, то появляются в разрыве между зданиями. Свободной земли в городе мало. Дома лепятся друг к другу. Улицу сужают пристройки, выступающие на уровне второго пли третьего этажа. Из дома выдается то крытый вход в погреб, то лестница, ведущая на верхний этаж, то пристроенная лавка. Эта теснота, эти нависающие выступы, эта скученность есть на картинах, гравюрах, рисунках Дюрера. Но на них же — сквозь пролом стены, сквозь арку, между стволами деревьев видна открытая даль, широкая долина, воплощенная мечта о ничем не стесненной широте, постоянный контраст зажатости и простора.

Город круглый год просыпался с рассветом и укладывался, когда стемнеет. Фонари на ночных улицах Дюрер видел в родном городе считанное число раз за всю свою жизнь. Их вывешивали при пожарах, нападениях врага и прочих бедствиях, чтобы люди, которые бегут на помощь, видели дорогу и не сломали себе голову. Появлялись фонари при посещении города императорами или князьями. В обычное время тот, кто ночью отваживался выйти на улицу, сам нес фонарь, а если это был богатый человек, его сопровождали слуги с факелами.

В письмах и дневниках Дюрера поражают мгновенные переходы от возвышенного к сниженному, от прозаических мелочей к поэтическим размышлениям. Крайностями, резкими контрастами была окрашена жизнь его родного города, питавшаяся всеми соками бурного, тревожного времени. Эта напряженная и стремительная смена настроений в общественной жизни сильно повлияла и на характер Дюрера и на все его творчество. Город не только напряженно трудился в своих ремесленных мастерских, печатал книги в своих прекрасных типографиях, занимался исследованиями в кабинетах ученых, он жил с постоянным ощущением опасности.

На надвратных башнях стража стояла днем и ночью, глядя, не приближается ли к городу враг. Постоянным врагом были рыцари-разбойники. Кроме того, город часто оказывался втянутым в войны разных немецких князей друг с другом, висела над ним и постоянная угроза нападения турок, которые доходили до венгерских и австрийских земель, и многие другие опасности — привычные и неведомые... Каждый взрослый горожанин всегда имел дома оружие наготове. Простой бюргер в момент опасности вставал под городское знамя пехотинцем, богатый — конником. Каждый горожанин должен был хорошо стрелять из арбалета пли из огнестрельного оружия.

С детства Дюрер знал, что все самое главное в жизни города — торжественное и мрачное — связано с Рыночной площадью. Здесь объявлялись указы городских властей, оглашались и приводились в исполнение приговоры. Приговоры читал вслух с балкона ратуши городской писец. Перед ратушей стоял позорный столб. К нему привязывали ростовщиков, превысивших и без того высокий процент, допускавшийся по закону, изобличенных клеветников, обманщиков. Женщин, уличенных в супружеской измене, ставили к столбу, прибивая к нему за ухо огромным гвоздем. Рядом с позорным столбом стоял еще один инструмент правосудия — «качели» — опора с качающейся балкой, на конце которой была укреплена железная клетка. В нее помещали осужденных, палач раскачивал балку, и она то обмакивала несчастного в уличную грязь, то вытаскивала из нее, а под конец переворачивалась, выбрасывая наказанного в ров, заполненный водой. Так карали виновных в нарушении правил торговли, например тех, кто подмешивал к хорошим продуктам плохие.

Осужденные содержались в подвале ратуши. Подземная тюрьма называлась «ямой».

В бумагах нюрнбергского магистрата за тот самый 1515 год, к которому мы подошли в нашем повествовании, сохранилась запись о судебном процессе Иорга Фирлинга. Архивный документ рассказывает, что этот нюрнбержец грубо оскорбил на улице мастера Альбрехта Дюрера и даже нанес ему оскорбление действием. Городские власти вмешались немедленно. Пострадавшего и обидчика тут же допросили, после чего Фирлинга заключили в «яму», откуда его выводили несколько раз связанным на допрос. После одного из допросов было записано: «Если он не скажет правду, причинить ему боль», то есть продолжить следствие с применением пытки. К дознанию были привлечены свидетели со стороны Фирлинга и Дюрера. Обидчика, который признал свою вину, приговорили к месяцу заключения в «яме», но освободили по просьбе Дюрера. Что было причиной столкновения, неизвестно, но на страницах старинного документа оживает время, а главное, характер Дюрера. Потрясенный оскорблением, он хотел, чтобы обидчик был наказан. Но при мысли, что тот месяц проведет в «яме», пожалел его и сам попросил об отмене приговора. Начал тяжбу, пылая гневом, остыв и успокоившись, закончил ее примирительно. В этом весь Дюрер! Жестокость претила ему. Пышными и сложными были наряды нюрнбержцев. В моде была плотная камчатная ткань, продернутая серебряной нитью, шелк, атлас, тяжелый бархат, сукно, особенно фламандское, кружева, шерстяные ткани тончайшей выделки. Звонкие серебряные колокольчики, пришитые к плащам, пуговицы, позолоченные пли резные. Мужчины затягивались, подбивали грудь ватой, нашивали на костюмы буквы, изображения цветов, молний, звезд. Мода в Нюрнберг приходила из Франции, Бургундии, Италии и часто менялась. На памяти Дюрера увлечение резкими яркими цветами в одежде однажды уступило черному цвету. Это случилось тогда, когда император и его свита появились в городе с головы до ног в черном. Но эта мода продержалась недолго. Скоро опять возобладали яркие цвета.

Мужчины носили куртки с такими разрезами на рукавах, чтобы сквозь них выглядывала топкая белоснежная сорочка, и куртки с большим вырезом на груди, открывающим рубашку, отделанную вышивкой. Длинный камзол уступал место короткой обтягивающей куртке, которая едва доходила до бедер. Рукава носили то очень узкие, то очень широкие, с буфами и перетяжками, то короткие, то длинные. А штаны, некогда широкие и короткие, стали длинными и столь обтягивающими, что их с негодованием клеймили в проповедях как соблазн и бесстыдство. Пояса носили сдвинутыми почти на бедра. Богатые люди украшали их драгоценными камнями и позолотой. Молодые щеголи прикрепляли к поясам кинжалы, ножи, которыми они разрезали мясо, вышитые кошельки, мешочки с благовониями. На плечах у юных франтов висел коротенький плащ. Люди солидного возраста носили плащи длинные, искусно приподнимая их полы, чтобы видна была нарядная обувь. Мода на обувь менялась особенно быстро. Одно время были в ходу туфли с длинными острыми носами, их называли «чертовыми носами». Такие туфли мы видим на многих гравюрах Дюрера. Потом мода переменилась. В ход пошли туфли с тупыми и короткими носами. Горожане прозвали их «коровьими мордами».