Сергей Львов – Альбрехт Дюрер (страница 67)

В мае молодые горожане водили хороводы вокруг дерева, увешанного лентами, в Иоанов день жгли костры и прыгали через пламя, пускали с холмов огненные колеса. Праздник, приходившийся на самый длинный день в году, сохранял много языческих черт и был далек от христианского благочестия.

Праздновали в городе и дни освящения церквей. Этот праздник устраивал каждый приход, но горожане других приходов непременно были на нем требовательными гостями, и происходило в такие дни, как писал автор старинной хроники, «великое питие и обжорство».

Достопримечательностью Нюрнберга были роскошные сады богачей. Бело-розовое цветение яблонь и вишен в этих садах, рабатки, на которых цвели ирисы и пионы, кусты роз привлекали Дюрера. Разглядывать ветви, листья, почки, бутоны, цветы было для него наслаждением. Город во многом сохранял черты сельской жизни. Он владел полями, сенокосами, пастбищами, лесом. Богатые бюргеры, конечно, сами сельских работ не выполняли, но бедным приходилось косить траву, валить деревья, пилить и колоть дрова. Дважды в день пастух прогонял через город стадо. Горожанки ходили на пастбище доить коров. В каждом доме держали свиней, гусей, кур, уток. Такой двор с сараями, с колодой для кормления свиней мы видели на гравюре Дюрера «Блудный сын».

За крепостной стеной лежал луг, на котором горожане играли в мяч, бегали наперегонки, устраивали танцы. Назывался этот луг Геллеровым.

Танцевать нюрнбержцы любили и, чтобы устроить танцы, пользовались любым поводом, самым незначительным праздником в календаре. Иногда танцевали в зале ратуши, в притворах церквей. Одно время увлечение танцами дошло до того, что их устраивали даже в монастырях. Находились клирики-монахи, которые пускались в пляс вместе с мирянами, о чем мы узнаем из гневных проповедей, осуждающих этот нечестивый обычай. В разных кругах общества танцевали по-разному. Существовал специальный «Танцевальный устав», перечислявший патрицианские семьи, которые имели исключительное право быть приглашенными на танцы в парадном зале ратуши. Именно по этому уставу узнают историки, кто принадлежал к нюрнбергскому патрициату. Торжественно и степенно танцевали в патрицианских домах. Бюргеры плясали стремительно и бурно, подпрыгивали, стучали тяжелыми башмаками, подбрасывали в воздух визжащих женщин. Из года в год обличали проповедники повальное увлечение этими бесовскими игрищами, но отвратить от них паству не могли. Вглядываться в позы, в жесты, в мимику пляшущих было увлекательно. А еще туда, где танцуют, манила музыка. Дюрер мог слушать ее бесконечно, а в дни праздников в городе играли оркестры, состоявшие из флейт, барабанов, рожков, волынок, труб, скрипок, лютен, арф. Все эти инструменты запечатлены на его гравюрах и картинах.

У ремесленников разных специальностей были свои праздники. Один раз в год мастера и подмастерья, выделывавшие ножи, отплясывали всем на удивление знаменитый танец с мечами. Он выглядел воинственно, особенно в солнечный день, когда мечи сверкали как молнии. Раз в году мясники проходили по улицам в масках, тащили на палках коровьи и свиные головы, страшно размахивали тяжелыми топорами для рубки мяса. Был свой праздничный день и у сапожников. Они появлялись на улицах завернутыми в простыни, подобные белым привидениям.

Зимой городской луг пустовал, но с весны, едва просыхала земля, влек к себе горожан, особенно молодежь. Тут выступали странствующие фокусники, фигляры, глотатели огня, шуты, уроды, показывавшие за плату свои увечья. Сюда выходили на промысел женщины легкого поведения, носившие на головах предписанные им повязки желтого и красного цвета.

В Нюрнберге было несколько публичных домов. Городские власти не препятствовали их существованию. Когда в город приезжал император со свитой или другие важные гости, публичные дома украшали гирляндами, а вечером зажигали над их дверьми фонари и плошки.

Несколько раз в год бюргеры устраивали скачки. Призом была штука красного сукна отменного качества. Горожане держали лошадей, с детства учились ездить верхом, качились друг перед другом статями своих коней, добротой седел, яркостью чепраков. Во всем этом Дюрер, как видно по его работам, знал толк.

Многими горожанами владел азарт. Нюрнбержцы запоем играли в карты. Повальным увлечением была игра в кости. Проповеди, направленные против азартных игр, в обычное время оставались гласом вопиющего в пустыне. Но в пору засухи пли эпидемии завзятые игроки во всеуслышание каялись, сжигали на глазах сбежавшейся толпы груды карт и досок для игры в кости. Печатники карт и мастера, делавшие кости и доски для них, не огорчались, а радовались, зная, что, едва испуг пройдет, у них снова появятся покупатели. Дюрер не был чужд азартным играм, как мы узнаем из его «Дневника».

В Нюрнберге пили много вина и пива. Кабаки и трактиры узнавались по зеленой ветке или венку из зелени над входом. У богатых и знатных были свои питейные заведения, куда простые бюргеры доступа не имели. Одно из них, «Господская горница», представляло собой своего рода клуб именитых нюрнбержцев. Здесь часто бывал Пиркгеймер и все его окружение.

В кабаках для простолюдинов особенно полно было по воскресеньям, когда слуги и поденщики пропивали свой заработок. Вечерний звон колокола означал, что гулякам пора расходиться.

Сограждане Дюрера так самозабвенно предавались всяческому веселью и разгулу, потому что в их жизни было много мрачного, опасного, пугающего, говорящего о непрочности бытия. В душную ночь, когда в темных зарослях под городскими стенами пели соловьи, вдруг раздавался тревожный набат: где-то на узкой улице загорелся дом. Пахло горьким дымом, летел пепел, громкие крики и плач оглашали улицы. Горожане бегом тащили воду в кожаных ведрах к горящему дому, но чаще всего не успевали его спасти. Или вдруг возникал слух: в городе снова черная оспа. Умирают дети, а те, которым удается пересилить болезнь, остаются с вечными метами на лицах. Порой страх перерастает в ужас: к городу приближается «черная смерть» — чума.

Один год отмечен пожарами и болезнями, другой — засухой, неурожаем, дороговизной.

В город тянутся голодные и нищие. Городская стража наглухо затворяет перед ними ворота. Молчаливой темной толпой стоят они перед городскими стенами, ждут, что над ними смилуются. Господа советники высылают подкрепление страже и собираются на срочное заседание. Пишут противоречивые указы. Когда опасность представляется особенно сильной, а толпа особенно многочисленной, обещают раздавать нищим хлеб из городских запасов.

Современники Дюрера были одержимы множеством суеверий и страхов. Люди то и дело вспоминают грозные предзнаменования — недавно по небу вестником божьего гнева промелькнула хвостатая комета, где-то, рассказывают, выпал кровавый дождь. Молния ударила в дуб и выжгла на нем крест. На рынке появились неведомо откуда люди с кровавыми знаками на ладонях — в тех самых местах, где гвоздями были пробиты руки распятого. И название тем страшным знакам — «стигматы». Стигматы то появляются, то исчезают. А еще рассказывали об облатках для причастия, которые кровоточат, поражая прихожан ужасом.

О чем говорят знамения и знаки, знает каждый: мир погряз в грехах, близится страшная кара.

Может быть, ее можно отвратить, если начать новый крестовый поход? Люди вдруг собираются в толпы. Вместо знамени они поднимают рубашку девушки, на которой, как утверждают, таинственным образом появились кресты. С этим знаменем идут они в крестовый поход. Против кого? Против турок. Толпа растет как снежный ком. Она идет от деревни к деревне, будоражит всех встречных и увлекает за собой. Вокруг часовен со статуей девы Марии толпа бросается на землю так, чтобы тела лежащих образовали крест. Перед толпой новых крестоносцев закрываются городские ворота, ее пытаются разогнать солдаты князей или епископов. Потом она растекается сама — се рассеял новый слух, новое знамение.

В Нюрнберге тогда уже печатались листовки с известиями о важнейших событиях. Они даже назывались «газетами», хотя каждая из них сообщала обычно только о каком-то одном событии и выходили они нерегулярно. Вести о войнах, о моровых поветриях, о пожарах и засухах разносила молва, стократно умножая тревогу и страх. Бродячие певцы пели о напастях в песнях, на ярмарках продавались лубочные картинки с пугающими изображениями. С самого детства смерть и бедствия в разных обличьях врезались в воображение художника, и неизгладимыми были эти следы. Они не могли заглушить радостного чувства красоты окружающего мира, но не давали забыть о мрачном. Дюрер жил среди яркого света и черных теней. Таким было время — время кровоточащих ран, пылающих костров и пожаров, неистовых страстен, смутных слухов, пугающих пророчеств. Все предвещало перемены и ждало их.

Глава XIII

31 октября 1517 года — это был канун дня всех святых — священник, доктор теологии Мартин Лютер прибил к дверям церкви в Виттенберге, в которой он служил, лист бумаги с девяносто пятью тезисами об отпущении грехов. Открыто, прямо, резко осуждал он в них торговлю индульгенциями — она приняла в ту пору неслыханные размеры в Германии. Папе нужны были деньги для перестройки собора св. Петра. Их и должно было дать отпущение грехов за деньги. Тезисы Лютера говорили, что тот, кто искренне раскаивается в грехах, тому индульгенции не нужны. Дела милосердия — вот искупление за грехи. А если ты вместо того, чтобы помочь бедняку, покупаешь индульгенцию, ты не душу свою спасаешь, а навлекаешь на себя гнев божий. Если бы папа знал о плутнях этих продавцов, он скорей бы дал собору св. Петра сгореть в огне, чем строить его за счет кожи, костей и мяса своих овец! Такого еще никто не слыхивал! Успех тезисов был ошеломителен. Весть о них мгновенно разнеслась по всей Германии. Выступление Лютера упало на хорошо подготовленную почву. Вокруг него сплотились все недовольные католической церковью. Скоро стало ясно — выступление против индульгенций только повод. Все глубже и серьезнее. Октябрь 1517 года вошел в историю Германии и Европы как начало великого движения Реформации. Последние одиннадцать лет жизни Дюрера прошли под ее знаком.