Сергей Лукьяненко – Спасти человека. Лучшая фантастика 2016 (страница 76)

– Жить? – Анка лязгает металлическими сочленениями.

– Представь. Потом поправились: хочу ли, дескать, продолжать существование. Я ответил, что да. Сказал: всем доволен.

– И что?

– Знаешь, я подумал сейчас… Подумал, что раскаиваюсь в этом.

– Расскажи, как это бывает, Андрей.

– Что «это»?

– То самое, между мужчиной и женщиной. Я читала об этом, конечно, еще тогда, раньше. Но никогда не говорила, ни с кем.

Я молчу. Я ничего не хочу, не собираюсь рассказывать. Это постыдно для мертвеца – рассказывать о том, что бывает между живыми людьми. Сейчас я позову Аникушку, его дважды просить не надо.

Я не двигаюсь с места. Для нее это важно, понимаю вдруг я. Очень важно, она не стала бы иначе просить. Я начинаю рассказывать. Сначала косноязычно, запинаясь от дурацкой стыдливости, потом все более откровенно и, наконец, прямым текстом, не стесняясь в выражениях. Ловлю себя на том, что нарочито использую самые грубые и бесстыдные слова, ставшие абстрактными для меня и потому утратившие, потерявшие скверный, похабный смысл. Я замолкаю.

– Еще, – требует Анка.

– Достаточно, – отказываюсь я.

– Если бы мы были живы, ты проделал бы все это со мной?

У меня нет сердца. Нет души. Отчего же мне сейчас так больно и, главное, где?

– Да, – слышу я свой лишенный выражения механический голос. – Мы с тобой занимались бы этим и еще многим другим.

– Расскажи мне, – снова просит Анка. – Не говори больше «мужчина» и «женщина». Говори «я» и «ты».

Я, видимо, схожу с ума. А может быть, уже спятил. В редкие минуты просветления я ужасаюсь тому, о чем мы с Анкой говорим день за днем напролет. И в особенности тому, что, когда говорим, я забываю. О том, кто мы, зачем мы здесь, как выглядим и что нас ждет. Я забываю, что не человек. Что я – ничто и никто, ноль, заточенное в броню мертвое пушечное мясо.

Артобстрел начинается ночью, внезапно. Переключившись в режим «Ч», я не сразу даже понимаю, что это артобстрел, их не было целых три года.

– В убежище! – во все динамики кричит откуда-то слева Аникушка.

Мы скатываемся по аппарели в убежище. Наверху грохочут, ярятся взрывы, трясется над головами земля.

Артобстрел длится три часа кряду, затем обрывается – внезапно, разом, как и начался.

Входную дверь заклинило. Мы срываем ее с петель, аннигиляторным разрядом Аникей уничтожает образовавшийся за дверью завал. Один за другим мы спешим из убежища наружу.

Линии обороны больше нет, вместо траншей – развороченная, перелопаченная разрывами земля.

– Вот они, – раздается в ресивере голос, то ли Анкин, то ли Аникея – не знаю.

Они переваливают через вершину бугра одновременно – десятки, сотни «Самураев», «Ниндзя», «Камикадзе». С ходу они начинают палить по тому, что еще несколько часов назад было нашими позициями. По нам.

«Переход в режим «А». Переход завершен, режим «А» установлен. Идентификация цели: множественные наземные цели. Расстояние до ближайшей: тысяча шестьсот двадцать два метра, скорость четыре и четыре метра в секунду. Наведение на цель: наведение завершено, упреждение полфигуры. Огонь! Идентификация цели… Расстояние… Скорость… Наведение… Упреждение… Огонь! Идентификация цели…»

Я считываю этот протокол уже под землей. Я не понимаю, не знаю, что произошло наверху, и не знаю, как сюда попал.

– Артобстрел, – объясняет Анка. Она толкает меня перед собой куда-то вглубь и вниз, в темноту. – Они возобновили обстрел и накрыли и нас, и своих.

– Кто «они»? – не понимаю я.

– Косорылые. А может, и наши.

– Как это «наши»? – ужасаюсь я. – И где Аникей?

– Да так. Огонь был со всех сторон. Аникей убит, расщеплен на атомы. От обороны ничего не осталось, от наступающих тоже.

Я ошеломлен.

– А как же мы с тобой?..

– Не знаю. – Анка останавливается. – Я переключила режим из «А» в «Ч». Сама не понимаю, как у меня это вышло: может быть, отказала блокирующая автоматика. Потом я забрала тебя.

Только сейчас мне приходит в голову провести примитивный тест-самоконтроль. Если бы я умел стонать, то, наверное, застонал бы, а то и завыл. У меня разбита ходовая, не хватает нижней правой конечности, корпус смят, заряд батарей десять процентов от номинального, гидравлическая жидкость утекла полностью, смазка…

– Голова не повреждена, – говорит Анка. – Ничего, в мастерской тебя подлатают.

– В какой мастерской?! – Мне хочется орать во всю глотку, но у меня нет глотки, черт бы меня побрал! – От мастерских наверняка ничего не осталось, да нам туда и не пройти!

– Другого выхода нет, – роняет Анка. – У меня две дюжины зарядов. У тебя штук пять. Пробьем дорогу. Знаешь, Игорь…

– Андрей, – поправляю я.

– Игорь, – упрямо возражает она. – Знаешь, я, кажется, кое-что поняла.

Мы пробиваем путь к тыловым коммуникациям целые сутки. Под конец заряд в моих батареях истощается, я теряю остатки подвижности, зрение и слух. В себя я прихожу в темном, заваленном рухлядью помещении с треснувшим и частично обвалившимся потолком.

– Где мы? – спрашиваю я.

– На складе. – Анка закрепляет батарею у меня в корпусе. – Вернее, на том, что осталось от склада. Нам повезло: аккумуляторный сектор почти не пострадал. Так что еще не все потеряно, Игорь.

На этот раз я не поправляю ее. Игорь, Андрей – какая разница. Лишь теперь я осознаю, что произошла катастрофа, раньше мне было не до того.

– Мы проиграли войну? – выдавливаю я из речевого блока.

– Боюсь, что ее проиграли все.

– Не понимаю, – признаюсь я. – Что значит «все»?

– Пойдем, я кое-что тебе покажу.

Анка вновь толкает меня перед собой, словно калеку в сломанном инвалидном кресле. Мы выбираемся из склада в неровный, пробитый аннигиляционным разрядом коридор, движемся по нему, потом сворачиваем вправо и по наклонному желобу спускаемся уровнем ниже.

– Здесь был штаб, – говорит Анка, останавливаясь. – Он уцелел, только вот ни одной живой… Прости, ни одной неживой души здесь нет. Они удрали все, понимаешь?

Она ошибается. Получасом позже мы находим не удравшую неживую душу по прозвищу Сержант. Он сидит, привалившись к наполовину обрушившейся железобетонной стене, и при виде нас долго не может поверить, что ему не мерещится.

– Я уж думал, придется подыхать медленно, – говорит Сержант, убедившись, что мы, пускай и восставшие из мертвых, но не привидения. – Теперь хоть будет, кому меня пристрелить. Сам не смогу, рука не поднимается. Манипулятор, мать его, не поднимается, я хотел сказать. Пристрелите меня, когда попрошу?

– Что здесь произошло? – игнорирует вопрос Анка.

– Да бросили они нас. Третьего дня эвакуировали командный состав и обслугу. Кто не хотел, тех… – Сержант делает секундную паузу. – На металлолом.

– А ты, значит, не захотел? – уточняю я.

– Я сначала не поверил, не мог поверить. Я тут взял одного за жабры, думал выбить из него, что происходит. Да не успел – началось.

– Какого еще «одного»?

– Штатского, – бросает Сержант и, скрипя механическими суставами, поднимается. – Пыль набилась, – объясняет он. – Скрежещу, как ветхая рухлядь. В общем, запер я этого в подсобке, он там до сих пор сидит, если не сдох. Хотите навестить?

Не знаю, тот ли это, который задавал мне вопросы в лаборатории, или какой другой – лица под намордником, похожим на водолазную маску, я не разглядел ни в тот раз, ни теперь.

– Скажите, штатский, хотите ли вы жить? – обращаюсь я к нему. Теми же погаными словами, которыми спрашивали меня.

Он вскидывается, затем безвольно оседает на грязный, серый от цементной крошки пол. И молчит.

– Жить хочешь, гнида? – подступает к штатскому Сержант. – Тебя спрашивают! Ну?!

– Вы оставите… – голос у штатского дрожит, – меня в живых?

– Возможно, – говорит Анка. – Не гарантирую. Рассказывайте.

– Что рассказывать? О чем?