Сергей Лукьяненко – Понедельник не кончается никогда (страница 42)

– Ну что, Саша, себе нравитесь? – спросил профессор.

«Саша» почему-то резануло слух.

– Профессор, вы не могли бы меня называть полным именем? – спросил Привалов.

– Сработало, – констатировал Люцифер.

– Не обессудьте, Александр Иванович, – на полном серьезе сказал Преображенский. – Инерция мышления. Минуту назад вы Сашей были…

– Давайте просто Александр, – попросил Привалов. – На Ивановича я как-то пока не готов.

– Гм-гм-гм. Ну хорошо, пусть так. Александр, у вас есть план на ближайшее будущее?

Привалов немного подумал. Собственно, даже не подумал: все было и без того очевидно, нужно было только проверить, нет ли подводных камней. На первый взгляд их вроде бы не было, кроме одного.

– В общем, разумно, – заявил Люцифер, внимательно за Приваловым наблюдавший. – Действительно, что еще вам делать в вашей ситуации. Но учтите, это займет много времени. КЗоТ пока никто не отменял. И другие вещи тоже.

– А нельзя ли как-нибудь поспособствовать? – попросил Привалов профессора. – С документами и вообще?

Тот пожевал губами.

– В принципе, – сказал он, – вы могли бы этим вообще не заморачиваться. Сейчас время такое… Но если все делать чисто… Хорошо, с Камноедовым я разберусь. Он сейчас за место держится и неприятностей ему не надо. Мне к нему все равно надо зайти, заодно и ваши вопросы порешаю…

Он тяжело поднялся с места. Лампочка снова мигнула.

– А как же время? – не понял Привалов.

– Так это ж Камноедов, у него время свое, – напомнил профессор. – Как и у меня, собственно.

Дверь закрылась и тут же открылась снова.

– Ну вот, все уладил, – довольно сказал Преображенский, усаживаясь обратно на канапе и вытягивая ноги. – Какой все-таки нудный тип этот Модест. Но, в общем, вменяемый. Проблем себе не хочет. Вот, держите. – Он протянул Александру тощую папку. – С загсом, извините, ничем помочь не могу.

– Это я сам, – сказал Привалов, просматривая документы. – Ну что ж, спасибо большое. Я так понимаю, мы расстаемся?

Профессор кивнул.

– Давайте тогда еще один момент. – Александр на секунду осекся: он никогда не вел таких разговоров. – У нас тут чаша с рубидием, – наконец, сказал он. – Она принадлежит Джузеппе Петровичу Бальзамо. Или Институту, я точно не знаю. Но мне не хочется ее возвращать.

Преображенский посмотрел на него с интересом и сделал знак головой – дескать, продолжайте.

– Я взял бы ее себе, – продолжил Привалов. – Но я слабый маг. Любой сильный маг у меня ее отнимет. К тому же я не знаю всех свойств этого вещества и что с ним можно делать. С другой стороны, вы человек благородный и не будете отбирать у меня эту вещь просто так. Иначе вы бы уже это сделали. Предлагаю разделить. Пятьдесят на пятьдесят.

Профессор улыбнулся и покачал головой:

– А вы делаете успехи… К сожалению, не могу принять ваше предложение. Во-первых, рубидий можно хранить только в кратере Ричи. Отлить его куда-нибудь в баночку не получится. Разве что пару капель и ненадолго. Но это бы ладно. Есть еще и во-вторых. Весь рубидий принадлежит Джузеппе Бальзамо. Собственно, это именно то, ради чего он работает в Институте. Не за зарплатку же советскую он себя в этом подвале похоронил.

– Зачем ему рубидий? – заинтересовался Александр. – Для философского камня?

– Нас с вами это не касается, – оборвал его Преображенский. – Высшая магия – темная магия. Во всех смыслах.

– Да уж, – добавил Люцифер с важным видом.

– Есть факт, – продолжил профессор. – Бальзамо работает за рубидий. Вы взяли целый кратер, это наработка где-то за полгода, если я все правильно понимаю. Несколько капель он, может быть, простил бы, но чашу он найдет. Он очень сильный маг, мне до него как до Луны.

И к тому же – человек эпохи Возрождения. Цельная натура, если вы понимаете, о чем я. Так что воришек он скорее всего убьет или что похуже сделает…

– Я не воровал, – искренне возмутился Привалов. – Так получилось.

– Пока что да. А сейчас вы предлагаете именно украсть. Понимаете разницу?

– А то, что они делают, как называется? – Александр набычился. – Они же тоже… всех обкрадывают. Этой своей машиной. Отсекателем.

– Допустим, – сказал, немного помолчав, профессор. – Но им такое право дала система. Вы способны воевать с системой? Я не спрашиваю, хотите ли. Я спрашиваю – можете ли.

– Вы ее и понять-то не способны, – заявил Люцифер. – Не знаете общества, в котором живете.

– В общем, кратер будет возвращен владельцу, – завершил Преображенский. – С приличествующими извинениями. Это я, так уж и быть, возьму на себя.

– Нет, – сказал Привалов, удивляясь самому себе. Пару минут назад он был бы счастлив, что кто-то берет на себя мучительно-стыдную и даже страшную вещь – объяснения в тягостной ситуации. Сейчас он печенкой чувствовал, что это неправильно.

– Что нет? – удивился профессор. – Я же вроде бы понятно объяснил…

– Нет. Я сам. Это ведь я ее взял. Я и верну, – сказал Александр.

– И что вы скажете Бальзамо? – с иронией осведомился Преображенский.

– Что было, то и скажу, – пожал плечами Привалов, опять удивляясь себе: совсем еще недавно ему бы показалось, что нужно что-то выдумывать, врать и непременно изворачиваться, потому что он виноват, а виноватому полагается изворачиваться. Сейчас ему казалось странным, что он так думал.

– А вы не боитесь, что Бальзамо превратит вас в жабу, например? – прищурился профессор.

– Страшно, конечно, в жабу-то, – ответил Александр. – Но… бояться-то зачем? Теперь-то, – добавил он.

– Страх и боязнь вы тоже различаете? Неплохо, неплохо. Что ж, к Бальзамо я вас перенесу, а то вам самому в отдел не пройти. Я могу еще что-то сделать для вас? В смысле – быстро?

– Пожалуй, нет, – сказал Привалов. – Благодарю за все.

– Что ж. Тогда удачи вам, Александр.

– Удачи, – сказал Люцифер.

Привалову ужасно хотелось спросить профессора о том, что он собирается делать дальше и куда направляется. Но теперь он понимал, что это не его дело – и если бы Преображенский хотел поделиться планами, то, наверное, поделился бы.

Видимо, что-то такое у него на лице отразилось, потому что профессор сказал – преувеличенно бодрым тоном:

– Ну, ну, не грустите. Бог даст, еще свидимся как-нибудь… Готовы предстать перед Джузеппе Петровичем?

Александр кивнул и в следующую же секунду оказался в отделе Заколдованных сокровищ с чашей в руке.

Бальзамо сидел прямо перед ним – на воздухе, без мебели. Сидел и ехидно улыбался.

Привалов запоздало сообразил, что маг такого уровня способен видеть суть вещей, а значит – все знал и понимал с самого начала.

«Просто развлекался», – догадался он.

Бальзамо кивнул.

– Старикам бывает скучно, – сказал он. Его слова сопровождались смутной картинкой, проявившейся у Привалова в уме: какая-то южная местность, высокое дерево непонятной породы и старик с посохом, сидящий на камне и рассматривающий муравьев, тащащих в муравейник жука, перебирающего лапками.

Александр вздохнул, склонился и протянул Бальзамо чашу.

Великий старец чуть нахмурил брови. Привалов понял, что он должен что-то сказать. И даже не важно что – Бальзамо все знал и понимал – а как.

– Я оказался здесь случайно и не хотел, э-э-э, нанести ущерб, – начал Александр, тщательно подбирая слова. – Я взял чашу без спроса, но не для того, чтобы присвоить. Я возвращаю, что взял, и прошу меня простить за… за причиненные неудобства, – получилось очень коряво, но это было лучшее, что Привалов смог выдавить из себя.

На этот раз Бальзамо чашу взял, хотя и с таким видом, будто оказывает то ли величайшее одолжение, то ли величайшее снисхождение.

– Ты вернул не все, – сказал он. – Тут нет четырех капель. Где они?

– Одну каплю я уронил на журнал, – признался Александр. – Я не знал, что это такое, и сделал это… – он хотел сказать «случайно», но вовремя поймал себя и поправился: –…по глупости. Две капли взяли профессор Преображенский и его сыч, без моего согласия, – сказал Привалов. – Одну выпил я.

– Это я знаю, – нахмурился Бальзамо. – И почему ты решил, что имел право выпить рубидий?

Александр почувствовал, как по спине течет холодный пот. Он отлично понимал, что Бальзамо действительно способен превратить его в жабу. Или того хуже – в Сашу.

Привалов попытался собраться с мыслями. Правильный ответ был где-то рядом, но он не мог его высказать. Об этом нельзя было говорить, совсем нельзя. Это был запрет такой силы, против которой у Привалова не было ни метода, ни приема.

Все же он попытался.