Сергей Лукьяненко – Наваждение. Лучшая фантастика – 2022 (страница 66)
Они ушли, сказал Герасимов. Не беспокойся, они совсем ушли.
19
Мертвецы
Григорий туго перетянул голень мокрым бинтом.
– Водка осталась еще? – спросил он у копающегося в рюкзаке Петра и опустил порванную штанину. Тот молчал. – Оглох? Я говорю – водка есть? – Григорий оглянулся через плечо и вздрогнул.
Петр стоял, замерев, с протянутой бутылкой в руке и шальными глазами смотрел туда, где Евсей беседовал с ментом. Рядом стиснул кнут побелевший Гаврила.
Чувствуя хруст каждого шейного позвонка, Григорий повернул голову.
Вокруг сидящего над ментом Евсея стояли пятеро.
Слепо чесал бороду обожженный Юрок. Хлопал по ладони обломком стрелы залитый кровью Егор. Растирал обрубок мизинца Степан. Гладил замаранный бурым живот Стас.
Пятый, одетый в камуфляжную куртку и штаны, стоял на одной ноге и выливал воду из бродня. Голова его была сплошь покрыта темно-зелеными нитями, они запутались в рыжих волосах, налипли на щеки и лоб, свисали пышными усами и эспаньолкой.
– Матерь Божья, – хотел выдохнуть Гаврила, но язык прилип к небу, и воздух вырвался изо рта невнятным мычанием, когда пятый улыбнулся и утер от тины лицо.
Лицо охотника, убитого по пьяному спору в егерской избушке. Лицо, которое уже восемь лет как исчезло в безымянном болоте.
Рыжий распахнул куртку. В груди зияли три отверстия.
– Кончайте его, братцы, – поднялся Евсей.
Развернулся и, не видя окруживших его мертвецов, пошел прочь.
Мимо замерших истуканами детей, мимо перемолотых, покромсанных кузовных металлом тел, мимо окровавленных лиц, мимо пожилой женщины, неестественно склонившей набок голову.
– Тварюга! – вышел из ступора Петр. – Их-то зачем привела? – заорал он и швырнул в женщину бутылкой. Стекло прошло насквозь изломанную грудину, упало на угольный рафинад, заскрипело по песку. – Стреляй, Батя! Стреляй! – заорал что есть мочи Петр. – Они тут повсюду! – крикнул он, тыча пальцем в прыгающих с кочки на кочку, бегущих к черному песчаному берегу истерзанных ребятишек.
Евсей выдернул из кобуры пистолет и начал палить в пустоту.
– У него ружье! – взвизгнул Григорий, глядя, как медленно поднимает карабин рыжий охотник.
Воздух наполнился гудением, которое стремительно упало до комариного звона.
В три прыжка Петр оказался подле Евсея. Схватил его в охапку и заорал, перекрывая писк:
– Валим, братцы!
Евсей попытался отмахнуться, но Петр упрямо волок его к мосту.
– Я так не уйду! Он мне за Егора должен! За Егора! – прорычал Гаврила. Прянул с места, оттолкнув на ходу кого-то невидимого, и побежал к распластанному менту.
Пуля свистнула, размолотила в пудру аспидный рафинад и выбила пыльный фонтанчик у ног Григория. Раз, подумал он, вспомнив марку карабина.
– У него еще четыре патрона! Ходу, Петр, ходу!
Грохнул еще выстрел, и Григорий втянул голову в плечи. Ноги, не чувствуя боли, понесли его к мосту. У самой реки за спиной раздалось:
– Гриня! Помоги! – Гаврила крутился волчком и отчаянно тряс кнутом, зажатым в ладони. – Она меня укусила! Змея! Она укусила! Отруби ей голову!
Григорий оглянулся. Рыжий упер приклад в песок и, закинув голову, хохотал. Хлопал ладонью по ляжке, тыкал пальцем, указывая на беглецов слепому Юрку.
– Убери ее! Отрежь ей башку! – голосил Гаврила.
Григорий опрокинул его наземь, придавил коленом руку и плашмя сильно хлопнул тесаком по кулаку. Разжал сведенные судорогой пальцы, дернул кнут на себя и швырнул его в сторону.
– Давай за мной!
Вслед им несся хохот мертвого охотника.
Плотная стена тумана, делящая мост надвое, облепила тело. Ноги увязли в киселе, он закупорил уши, забил ноздри, набрался в рот. Задыхаясь и стискивая канатный поручень, Григорий толкал свое тело вперед. Позади сопел и отплевывался Гаврила.
Вдруг по глазам ударили свет и яркая зелень. Как поднявшийся со дна ныряльщик, Григорий хапнул полную грудь воздуха. Чистого, вкусного, пропитанного озоном и корицей воздуха.
– Представляешь, полный автобус детей. Водитель и две воспитательницы, – закончил Петр.
Гаврила тупо уставился на расположившихся у моста Петра и Евсея. Вытянувшись в полный рост, закинув руки за голову, они лежали, как на пикнике, смотрели в Купол и мирно беседовали. Будто и не было рыжего охотника, не было мертвых братцев на том берегу и ничего не было – только тихое журчание речки, упругая луговая трава и мягкий, льющийся сверху желтоватый свет.
– Странное дело, – приподнялся на локте Евсей, – ты такие ужасы рассказываешь, а мне, – сорвал он травинку и сунул в рот, – не страшно. Не жалко и не горько. Мне
Гаврила вдруг ощутил, что ему и самому стало светло и покойно, как в прохладную ночь под пуховым одеялом, и губы сами собой растянулись в улыбке.
– Батя, – подал голос Гаврила, – ты на руки свои погляди!
Евсей провел кончиками пальцев по зарубцевавшимся язвам и поднял глаза. Кровяных прожилок в его белках почти не осталось.
20
Зеркало
– И чего ты расселся? – облокотился Петр о перила. – Пойди пожрать поищи.
Гаврила нехотя поднялся с завалинки. Натруженные к вечеру ноги ныли, но той приятной усталостью, что бывает после хорошей банной парки.
– Как Батя? – кивнул Гаврила на сидящего за низким столиком Евсея.
– Молчит, – пожал плечами Петр. – Сказал только, чтобы дом обыскали и подворье. Воду из колодца брать побрезговал.
Евсей не проронил ни слова с тех пор, как они заметили на пригорке одинокий дом за плетеной оградой. Крашенный белой краской, со всеми своими резными наличниками и оранжевой черепичной крышей, он смотрелся пряничным домиком посреди золотых пшеничных полей. Пустое и словно недавно покинутое жилье не заинтересовало Атамана. Он прошел мимо колодца с опрокинутой вверх дном кадкой, мимо брошенных за калиткой деревянных грабель, мимо детских веревочных качелей, остова турника и остановился перед одинокой грушей, растущей во дворе. Сел за низкий столик в ее тени, ссутулился и подпер кулаком подбородок. Он молчал и, казалось, что-то слушал в наставшей тишине.
Из дровяника раздался грохот падающих поленьев, а потом сдавленный мат Григория.
– А это у тебя что? – Петр кивнул на тускло поблескивающий кругляш.
– Зеркало. – Гаврила удивленно посмотрел на вещицу. Он сразу и не понял,
Петр сдвинул брови:
– Мы не мародеры.
– Я в дом снесу, – кивнул Гаврила и поднялся на крыльцо. Прошел сени, ступил в комнату и остановился у окна внимательно рассмотреть находку.
Зеркало было простое, не зеркало даже, так – стекляшка в грубой деревянной оправе. Амальгама давно вытекла сквозь трещины, а то, что осталось, рисовало на поверхности радужные пятна.
Красный, оранжевый, желтый.
Каждый охотник, желает… Охотник?
Косые щербины на оправе заплясали, и вдруг привиделось – миниатюрные кони на деревянном кольце; кони, мчащие наперегонки, брыкающие диковинные травы. Они манили взгляд не то красивой работой, не то бисеринами ярких камней в выпученных глазах, манили разом, все, калейдоскопом, табуном.
Каждый охотник желает знать…
А потом их деревянные губы хором фыркнули и заржали.
– Гаврила! Га! – рявкнуло и прокатилось знакомым голосом, потекло патокой. – Врррии! Лла-а! – зашумело летучими мышами под крышей сеней.
Гаврила сжал зеркало. Стиснул белое как мел отражение. Раздался глухой хлопок. Кровь с порезанных пальцев замарала штаны.
Стекло лопнуло вместе с оконным. Осколки посыпались на пол.
– Гав-ря. Гав.
Было не страшно, было больно. Гаврила растопырил пятерню и уставился на залитый кровью треугольник, вонзившийся в пальцы. В осколке зеркала отражался кусок лица. Чьего-то знакомого лица. Лица его…
– На тропу встаю я воина света…
– Ты – пал! О-шиб-ся! Ус-лышь!