Сергей Лукьяненко – Наваждение. Лучшая фантастика – 2022 (страница 59)

Яна перепугалась, спряталась в чулане, насилу нашли. Снежана ей стишки читать стала, успокоила, а тут – будто мир пополам порвали – так громыхнуло, что и Афанасий Егорович чаем поперхнулся. И еще раз, и снова, и десятикратно. Не выдержали, спустились в подпол, чтобы только этой грозы не слышать. Так всю ночь и просидели – дом ходуном, воздух тугой, искристый, влажный, давит на плечи, не дает разогнуться.

Под утро выбрался Афанасий Егорович из подпола, принял Яну на руки, помог Снежане подняться, смотрят – а уже светло. Только странный рассвет, желтый, ядовитый, непонятный. Выглянули в окошко, а в небе – черт-те что, облака – не облака, но и не ясно. Висит туман цвета молочной кукурузы, густой-прегустой, и светится.

Не война ли началась, испугалась Снежана. Афанасий Егорович успокоил ее, как мог, да и вышел на крыльцо. Вот тут-то его и подкосило. Трактор, привезенный Мюллером из самой Федеративной Республики Германии четверть века назад, тот самый трактор, за который Афанасий Егорович у юриста, что из города приезжал, в специальных бумагах расписывался, чудо зарубежной техники – на глазах всего хутора Галушкино оплывал бесформенной массой.

Перекосились дверцы, лопнули петли, вытек блестящей лужей мотор из-под передних колес. Замер в дверях Афанасий Егорович, ни шагнуть, ни зажмуриться. А когда от трактора остались только четыре покрышки да канитель разноцветная, которой Снежана руль оплела, пластмассовые колпаки от фар да прочая мелочь, ремни да резинки, то повернулся Афанасий Егорович, схватился за дверную ручку, а та как кусок прелой резины оторвалась. И бросился он тогда в дом бабки Агафьи, то есть матери своей. Ни слова не говоря, вбежал в столовую, из буфета схватил хрустальный графинчик запыленный, да и опрокинул его себе в горло до последней капельки.

Так в один миг на смену Афанасию Егоровичу, трактористу-передовику, пришел Егорыч, мужик добрый и хозяйственный, но запойный. Но в наших краях – кто ж не пьет? Это ж не беда!

Поразбежался народ из окрестных сел, мало кто остался. Не всякому хватит терпежу терпеть гнет, да на небо не глядеть, где вместо божественной синевы – кислый желток Колпака. Но Егорыч справился, и Снежана осилила, и даже красавица Яна научилась терпеть. Соорудил Егорыч из дерева лопаты да грабли. Двери и окна, из которых петли вытекли, веревками подвязали, обувку подклеили и стали дальше жить.

А тут однажды пошла Яна на речку гулять. Зовет ее Снежана домой, а дозваться не может. Побежала искать. Видит, а в камышах будто зверь какой ворочается – ветра нет, а шомпола камышовые туда-сюда ходят. Снежана снова Яну позвала, та не откликается.

Тут и Егорыч с поля подоспел, будто почуял что. Заходят они в камыши, а там Яна сидит, улыбается, и смотрит ясно-ясно, аж искорки в глазах играют. Яничка, спрашивают, обедать же пора, ты что не отзываешься? А красавица-дочка в ответ: курлы! И улыбается.

Вот это уже беда. Вытащил ее Егорыч с поля на руках, принес в дом. Но не докричаться, не достучаться. Курлы! Мурлы! Улыбается Яна, обедает с родителями, а потом садится рисовать. Вместо петушка теперь киску рисует. И вместо рыбки – киску. И вместо собачки…

Добежал Егорыч до дедова дома, до заветного графинчика, и пролетело два года, как один день.

5

Лампасы

Татарина на хуторе уважали, но не любили. Придет, рассядется, разложит свое барахло, и давай нотации читать. Участковый – от слова «участие», понимаешь.

– Ты, Егорыч, мне зубы не заговаривай! Мало ли кто из нас старше? Думаешь, седой – так с тебя и спроса нет? Ты мужик – это да. Но вслушайся: ты – мужчина! – Татарин многозначительно поднял указательный палец. – Отец семейства. Надежда и опора. Разве ж полагается настоящему мужчине женщину бить? Протрезвел, так и глаза прячешь!

Муторно Егорычу, нехорошо, противно. Встал, навис над маленьким сухоньким участковым, дыхнул перегаром, спросил:

– Равиль, ты дверь видишь? Порог видишь? Вот за порогом – твой социум. Там мне мозги полощи, на совесть дави, примеры приводи. А здесь – мой дом, ясно тебе? Я здесь хозяин, а ты – гость.

Снежана за печкой загремела посудой, совсем засмущалась. Яна у окошка замерла, легла подбородком на руки, смотрит за птицами, что на столбах бывшей линии электропередачи расселись.

А Равилю хоть бы что. Перед ним на столе – бутафория, непонятно что. Пластмассовые трубки, изолента, порошки разноцветные в прозрачных коробках.

– Егорыч, ты мне порог не показывай. Сор в избе не спрячешь. По-хорошему прошу: прекращай рукоприкладство. Постыдись.

Тут Егорыча и прорвало:

– Мне – стыдиться? В моем доме? Кого? Тебя? Ты кем себя возомнил, участковый Шарипов? От твоей власти под Колпаком одни лампасы остались, понял? Совсем заигрался, Шериф надувной!

И неосторожно протянул руку к воротнику участкового. Даже и понять не успел, как оказался на полу, в локоть будто шуруп-саморез ввернули, в глазах темно, а от пыли в носу чихать хочется.

Равиль подержал Егорыча для порядку, а потом отпустил.

– Угостил бы чайком, хозяин.

Маленький, щуплый, да сила не в мускулах. В голосе, что ли? Во взгляде?

– Еще раз Снежану с фингалом увижу – разговорами не отделаешься, учти.

Егорыч молча поставил перед участковым дымящуюся кружку.

– Ты пойми, Егорыч, – вдруг тихо сказал Равиль. – Не в лампасах дело. Ты задумывался, сколько людей под Колпаком жить осталось? Не так уж и мало. А власть ушла. Всякая. А где нет власти – там анархия, произвол, жестокость. Но я-то пока здесь. И мне никто смены не присылал. Стало быть, я пока при исполнении. Так что не обижайся.

6

Укроп

На Белом Рынке Шерифа уважали, но не любили. Скорее, мирились с его существованием.

Равиль вышагивал по вотчине Водопьяна спокойно и уверенно. Отвечал скупым кивком на приветствия. Не реагировал на разговорчики за спиной.

– Видел, как пузо выпятил? Купленный с потрохами, а гонору как у короля!..

– Такой же мент, какой циркач был! Ни два, ни полтора. Слышал, как он с лонжи навернулся?.. Да уж лет пятнадцать как…

– Сам чокнутый, и Шайтан его такой же! Где это видано, чтобы…

– Стволы у него – будьте-нате! Одноразовые, зато безотказные. Недаром Шерифом назвали – после того, как троих мародеров под Хотеевкой уложил. Ты не смотри, что как вобла сушеная…

Равиля не интересовал пустопорожний треп. Он давно перестал переживать по поводу того, что о нем говорят люди.

Белый Рынок – вот что волновало Шерифа по-настоящему. Раскинувшийся в пыли на перекрестке двух дорог областного значения, обросший сараюшками, палатками, павильончиками, подмятый спорыми ребятами Водопьяна Белый Рынок давно превратился в ворота Подколпачья во внешний мир. И ворота открывались в обе стороны.

Ушлые ходоки, протаскивающие через дыру в границе контрафакт и контрабанду, превращались здесь в достопочтенных торговцев. Искатели приключений околачивались в поиске проводников в третий круг. Заезжие торговцы, способные хотя бы какое-то время терпеть гнет Колпака, с успехом сбывали очень и очень специфические товары, предназначенные исключительно для Подколпачья.

Все это укладывалось в странную, но очевидную схему мира, возникшую после Той Ночи. Шерифа заботили закон и порядок на вверенной ему территории. Воришек на рынке почти не встречалось – как и во всем Подколпачье в целом. Почти – и Шериф бдил. Насилие и обман в любых проявлениях – это он старался пресекать. А соваться в дела Водопьяна – для этого Равиль был недостаточно глуп. В конце концов, он участковый, а не ОБЭП.

И Шериф проходил по Рынку, олицетворяя давно исчезнувшее из Подколпачья государство. Торговцы ностальгически засматривались на его сизую форму, мятую фуражку без кокарды, кожаный ремень, стянутый на поясе деревянной пряжкой. Шериф нес бессменное дежурство, и кому-то от этого становилось спокойнее.

Многое удавалось узнать о людях по их средствам передвижения. Вот простые крестьяне – привезли на тачках скромный урожай. Вот ходок-одиночка – у киоска прислонен грузовой самокат. Самоделка – деревянная рама, пластиковые колеса, раз прокатишься – все печенки отобьешь. Вот серьезная телега – такую ходоки-артельщики волокут вчетвером, а то и вшестером. Того стоит – на телеге можно и тонну груза увезти. А вот экипаж поинтереснее – ходка. Сверху лыжи, снизу колеса. И упряжь. И дремлют в тени под навесом ездовые псы, отмахиваясь лапами и хвостами от надоедливых мух. Где же еще могут понадобиться лыжи, как не в третьем круге, где то засуха, то буран, то вообще что угодно. Мало кому бывает нужно туда – соответственно и цена высока. У хозяина этих псин можно поинтересоваться насчет пляшущих камней. Милицейская форма их не смутит – криминала здесь нет.

Равиль краем глаза зацепил крестьянина, толкающего перед собой пустую тачку. Лицо налито кровью, зубы стиснуты, взгляд уперт под ноги. Странный товарищ. И явно нездешний.

Равиль даже замедлил шаг, чтобы рассмотреть незнакомца повнимательнее. Забинтованная кисть явно болит – вон как поджимает пальцы. Остановился, читает вывески. Куда пойдет? В «Бытовую Химию и Дешевое Топливо». Не заглянуть ли туда же?

Но в этот момент Шерифа окликнули.

– Равиль Каюмович! Равиль Каюмович! Ну это же я, Маргарита!

Дебелая продавщица зелени протянула ему навстречу унизанные деревянными перстнями пальцы. В тени фиолетовых век, за безвкусным агрессивным макияжем – человек, не лучше и не хуже других. Когда-то Шериф спас ее от спятившего мужа. Очень давно, задолго до Той Ночи. А она до сих пор имя-отчество помнит. Бывает же.