Сергей Лукьяненко – Лигр (страница 42)

А самое ужасное, что довлеет над девушкой, – воспоминание о гибели ее маленького братца Кумара. Когда ей было всего лишь семь лет, она вместе с родителями пошла в Театр. Ей велено было присматривать за пятилетним Кумаром, но она отвлеклась… и расшалившийся ребенок выбежал на сцену!

Законы Театра суровы. Оказавшись на сцене, Кумар вынужден был играть. Актеры импровизировали, как могли, чтобы спасти мальчика, но во втором акте для него не было никакой роли… и в результате после антракта мальчик исчез.

Гибель брата всегда тяжким грузом лежала на совести Хмель. А теперь она размышляет – а уж не заглядевшись ли на веселых световых зайчиков, пущенных Люциусом по проходу зрительного зала, ребенок побежал на сцену?

Ведь в той пьесе не погиб ни один актер – проигравшим оказался маленький Кумар! Так, значит, в особых случаях Люциус может спасти всех актеров, пожертвовав кем-то из зрителей!

Вот в таком хитросплетении человеческих (только ли человеческих?) судеб, желаний и стремлений заканчивается первая часть романа «Ремарка» и начинается вторая.

Можно в очередной раз восхититься дарованием супругов Дяченко и многообразием их творческих приемов! Ведь вторая часть «Ремарки» – это как раз та самая пьеса «Выход», которую в первой части репетируют герои! Написанная неведомым творцом, поставленная бессильным Растафой, подвластная тайным пружинам Люциуса – пьеса разворачивается перед нами, причем, начинаясь как классическая пьеса, «Выход» постепенно меняет ритмику, персонажи начинают называть друг друга настоящими именами, в действие все активнее вторгается и зрительный зал, и Люциус, и даже (вот тут они и появляются, те самые «ремарки»!) Автор всех пьес.

Не стану портить читателям впечатление, пересказывая еще и сюжет пьесы. Замечу лишь, что финал, при всей внешней пафосности и сентиментальности, заставляет слезы наворачиваться на глаза. Прощальный диалог Хмель Косяк и Растафы Кавая – это практически белый стих, искренняя и торжествующая песнь любви, которая выше всех пьес, ролей и даже Драматургов!

Сергей Удалин

Служба такая

И снова «Ведьмин век». В данном случае не столько ведьмин, сколько нявочий.

Вселенная романа прописана столь убедительно, что мы не сомневаемся: в этом мире есть и другие страны, причем в них действуют сходные закономерности. Ну и, разумеется, сам этот мир не с неба свалился: у него была своя история. Века истории.

Так или нет – ведьмам и нявкам государственные границы в этом мире уж точно не преграда, а контролирующие их службы инквизиторов и чугайстеров должны иметь международный характер. Даже в минувшие столетия. И даже за пределами того герцогства, где происходили основные события «Ведьминого века».

А все-таки: где и когда происходят события этого рассказа? Что ж, попробуем угадать. «Где» – скорее всего, то ли в Прибалтике, то ли в Литве (в той, которая не нынешнее балтийское государство, а «Великое княжество Литовское», неплохо освоенное современной фантастикой). «Когда» – сказать еще труднее: может быть, в этом мире еще нет паровых двигателей, а может быть, уже есть автомобили – но пока они не очень-то распространены за пределами столичных городов.

Фантастика же пронизывает этот мир целиком и полностью. Ведьмин мир. Нявочий.

Возможно, ты ее привел… Может быть, нет. Никто не знает.

Стылый, надоедливый, совсем не летний дождь. Серое, как подтаявший снег, небо над головой. Скользкая, чавкающая грязь под копытами лошадей. Запах гниющего сена с соседнего луга. Сгорбленные спины всадников под черными плащами.

Лошади откормленные, норовистые, не чета крестьянским клячам. Да и не мудрено. Не абы кто – свита окружного инспектора Марция Кружа. Вот только дождю все равно, государственный ты чиновник или голь перекатная. Знай себе как-кап, шлеп-шлеп. Еще утро, а плащ уже мокрый насквозь, и холодно, как в подземельях герцогского замка. Бр-р-р! Дрянная погода. Не иначе как ведьмины проделки.

Только ведьмы – это забота инквизиторов. У чугайстера свои обязанности, свой интерес. Нявки. Нежить – она потому и нежить, что рядом с ней жизни нет. Не утешение несчастным, а медленная мучительная смерть. Во всяком случае, самому Кружу другие исходы не известны. А уж у него-то на памяти всякого-разного немало. Он ведь с отроческих лет в чугайстерах.

Нынешние его помощники постарше, да что проку. Совсем еще зеленые, только из обучения, одни пляски на уме. И невдомек им, что хороводы для чугайстера – не самое главное. Главное – это… да ладно, не ко времени разговор. Разве что года через три или лучше через пять. А пока – работа и еще раз работа. День за днем, хутор за хутором. В больших селах обычно все спокойно, а вот за такими хуторами, где-нибудь на отшибе, глаз да глаз нужен.

Вот и первый на сегодня.

Вернее, второй, но на хутор Коценов Круж не поехал. Просто послал ребят, чтобы проверили, не поселился ли кто-нибудь на проклятом месте. Но нет, вся округа еще помнила, что здесь произошло. Да и сам Марций не понаслышке знал об этой истории, а собственными глазами следил, как она развивалась.

Началось все с того, что четыре года назад Гай Коцен – тихоня и домосед – отправился с женой на осеннюю ярмарку в Кодру, и там, в глупой, из-за пустяка начавшейся драке, ему проломили голову. А у жены, видевшей все это, от потрясения отнялись ноги. К весне умерла и она. А их пятилетняя дочь Славка осталась на руках у престарелой матери Гая.

Но и на этом беды Коценов не закончились. Как уж все вышло, Марций так и не выяснил, но следующим летом Славка утонула в реке. То ли купалась, то ли за кувшинками в воду полезла, то ли еще что. Бабка ничего толком не рассказала. Только сидела на лавке, словно неживая, и беззвучно шевелила губами. Да Марций не очень-то и спрашивал – за чужой работой он сроду не гонялся, но и о своей никогда не забывал. И через полгода снова наведался на хутор Коценов, как устав чугайстерской службы предписывал.

Не успел он тогда во двор въехать, как навстречу ему выбежала Славка. Веселая, счастливая, только больно бледная. И ручонки у нее были холодные, что твой лед, когда она Марция обнимала. Бог весть, за кого она его приняла, но явно не за того. Он и не прислушивался, что она там ему шептала. Марций Круж свое отпереживал давным-давно, когда его вот так же…

Наверное, он все-таки слегка растерялся и потому не увел ее сразу со двора. Бабка увидала их в окно и – откуда только силы взялись – выскочила на крыльцо с ухватом, да с такими словами, какие Марций не в каждой корчме слышал. Насилу ребята с ней справились, но она долго еще билась у них в руках, пока ее не заперли в чулане.

По счастью, маленькая нявка так ни о чем не догадалась. Она даже поначалу заплясала вместе с чугайстерами, потом вдруг ойкнула, схватилась за сердце и, уже падая, оглянулась на Кружа, словно помощи просила. Но инспектор как раз в этот момент доставал из седельной сумки холщовый мешок, а тот, зараза такая, застрял намертво…

В итоге все прошло гладко, но разговоров об этом случае и сам Марций, и его ребята всячески избегали. Тем более что через полгода и бабка тоже преставилась. Ну так ничего удивительного, ей уже седьмой десяток шел. Прежних помощников Марция к тому времени забрали в столичную управу, а вместо них прислали новых, совсем желторотых птенцов. Но с тех пор Круж на бывшем хуторе Коценов так ни разу и не появился.

Зато к хутору Борусов окружной инспектор сворачивает с дороги без долгих раздумий. Хотя тоже заранее знает, что там увидит. Хорошо это или плохо, но людское любопытство никого в покое не оставляет, до самых потаенных уголков дотягивается. Так и о жизни Тита Боруса всем все известно. Только на жизнь это не больно-то и походит. Мучение, а не жизнь.

Вот ведь как оно иногда складывается: живет человек и горя не знает – дом полная чаша, жена красавица. Чего еще для счастья недостает? Разве что детишек. Так и это дело наживное. И вдруг – как гром среди ясного неба – жена умирает родами. И за какие-то три-четыре месяца силач и весельчак Тит Борус превращается в мощи бессловесные. Вроде бы и не пьет, но ходит, словно пьяный. Да и не ходит он на самом деле никуда – разве только к жене на могилу, а все остальное время дома сидит и в стену смотрит. В поле с самой весны не работает – сорняки уже по пояс, а он и бровью не ведет. Гостей тоже не принимает.

Но уж это-то Марция мало беспокоит, он ведь не на пироги к Борусу едет, а по государственной надобности. Вдруг все не так, как люди болтают? Вряд ли конечно, но в работе чугайстера всякое случается.

Марций подъезжает к дому и сразу же убеждается, что молва не врет. Телега стоит поперек двора, дверь в хлев распахнута настежь, и скотина не разгуливает по огороду только потому, что идет дождь. Да и на огороде ничего, кроме крапивы, не растет. Дом крепкий, добротный, но видно, что никто о нем давно не заботится: здесь краска на стене шелушится, здесь ставень на одной петле держится, и здесь не так, и там не этак. Даже пес – и тот лишь недовольно бурчит из будки на незваных гостей, а не бросается на них с бешеным лаем, как полагается настоящему сторожу. Тоже понимает, что хозяину все равно.

А вот и сам Тит появляется на пороге. Не здоровается, в дом не приглашает, мокнет, но стоит. На вопросы отвечает коротко, через силу, словно выдавливает: «Да», «Нет», «Не знаю», «Не хочу». Рубаха давно не стирана, волосы всклокочены, под глазами черные круги, а во взгляде такая тоска, что хоть сам вешайся. Марций быстро прекращает вопросы. И так все ясно: гибнет человек, хочет уйти из этого мира, и ничего его уже здесь не держит. Нужна какая-то встряска, и Марций знает, как это делается. Не сразу, конечно, но к следующему объезду – кто знает?..