Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 42)

— Ну что, Саша, себе нравитесь? — спросил профессор.

«Саша» почему-то резануло слух.

— Профессор, вы не могли бы меня называть полным именем? — спросил Привалов.

— Сработало, — констатировал Люцифер.

— Не обессудьте, Александр Иванович, — на полном серьезе сказал Преображенский. — Инерция мышления. Минуту назад вы Сашей были…

— Давайте просто Александр, — попросил Привалов. — На Ивановича я как-то пока не готов.

— Гм-гм-гм. Ну хорошо, пусть так. Александр, у вас есть план на ближайшее будущее?

Привалов немного подумал. Собственно, даже не подумал: все было и без того очевидно, нужно было только проверить, нет ли подводных камней. На первый взгляд их вроде бы не было, кроме одного.

— В общем, разумно, — заявил Люцифер, внимательно за Приваловым наблюдавший. — Действительно, что еще вам делать в вашей ситуации. Но учтите, это займет много времени. КЗоТ пока никто не отменял. И другие вещи тоже.

— А нельзя ли как-нибудь поспособствовать? — попросил Привалов профессора. — С документами и вообще?

Тот пожевал губами.

— В принципе, — сказал он, — вы могли бы этим вообще не заморачиваться. Сейчас время такое… Но если все делать чисто… Хорошо, с Камноедовым я разберусь. Он сейчас за место держится и неприятностей ему не надо. Мне к нему все равно надо зайти, заодно и ваши вопросы порешаю…

Он тяжело поднялся с места. Лампочка снова мигнула.

— А как же время? — не понял Привалов.

— Так это ж Камноедов, у него время свое, — напомнил профессор. — Как и у меня, собственно.

Дверь закрылась и тут же открылась снова.

— Ну вот, все уладил, — довольно сказал Преображенский, усаживаясь обратно на канапе и вытягивая ноги. — Какой все-таки нудный тип этот Модест. Но, в общем, вменяемый. Проблем себе не хочет. Вот, держите. — Он протянул Александру тощую папку. — С загсом, извините, ничем помочь не могу.

— Это я сам, — сказал Привалов, просматривая документы. — Ну что ж, спасибо большое. Я так понимаю, мы расстаемся?

Профессор кивнул.

— Давайте тогда еще один момент. — Александр на секунду осекся: он никогда не вел таких разговоров. — У нас тут чаша с рубидием, — наконец, сказал он. — Она принадлежит Джузеппе Петровичу Бальзамо. Или Институту, я точно не знаю. Но мне не хочется ее возвращать.

Преображенский посмотрел на него с интересом и сделал знак головой — дескать, продолжайте.

— Я взял бы ее себе, — продолжил Привалов. — Но я слабый маг. Любой сильный маг у меня ее отнимет. К тому же я не знаю всех свойств этого вещества и что с ним можно делать. С другой стороны, вы человек благородный и не будете отбирать у меня эту вещь просто так. Иначе вы бы уже это сделали. Предлагаю разделить. Пятьдесят на пятьдесят.

Профессор улыбнулся и покачал головой:

— А вы делаете успехи… К сожалению, не могу принять ваше предложение. Во-первых, рубидий можно хранить только в кратере Ричи. Отлить его куда-нибудь в баночку не получится. Разве что пару капель и ненадолго. Но это бы ладно. Есть еще и во-вторых. Весь рубидий принадлежит Джузеппе Бальзамо. Собственно, это именно то, ради чего он работает в Институте. Не за зарплатку же советскую он себя в этом подвале похоронил.

— Зачем ему рубидий? — заинтересовался Александр. — Для философского камня?

— Нас с вами это не касается, — оборвал его Преображенский. — Высшая магия — темная магия. Во всех смыслах.

— Да уж, — добавил Люцифер с важным видом.

— Есть факт, — продолжил профессор. — Бальзамо работает за рубидий. Вы взяли целый кратер, это наработка где-то за полгода, если я все правильно понимаю. Несколько капель он, может быть, простил бы, но чашу он найдет. Он очень сильный маг, мне до него как до Луны.

И к тому же — человек эпохи Возрождения. Цельная натура, если вы понимаете, о чем я. Так что воришек он скорее всего убьет или что похуже сделает…

— Я не воровал, — искренне возмутился Привалов. — Так получилось.

— Пока что да. А сейчас вы предлагаете именно украсть. Понимаете разницу?

— А то, что они делают, как называется? — Александр набычился. — Они же тоже… всех обкрадывают. Этой своей машиной. Отсекателем.

— Допустим, — сказал, немного помолчав, профессор. — Но им такое право дала система. Вы способны воевать с системой? Я не спрашиваю, хотите ли. Я спрашиваю — можете ли.

— Вы ее и понять-то не способны, — заявил Люцифер. — Не знаете общества, в котором живете.

— В общем, кратер будет возвращен владельцу, — завершил Преображенский. — С приличествующими извинениями. Это я, так уж и быть, возьму на себя.

— Нет, — сказал Привалов, удивляясь самому себе. Пару минут назад он был бы счастлив, что кто-то берет на себя мучительно-стыдную и даже страшную вещь — объяснения в тягостной ситуации. Сейчас он печенкой чувствовал, что это неправильно.

— Что нет? — удивился профессор. — Я же вроде бы понятно объяснил…

— Нет. Я сам. Это ведь я ее взял. Я и верну, — сказал Александр.

— И что вы скажете Бальзамо? — с иронией осведомился Преображенский.

— Что было, то и скажу, — пожал плечами Привалов, опять удивляясь себе: совсем еще недавно ему бы показалось, что нужно что-то выдумывать, врать и непременно изворачиваться, потому что он виноват, а виноватому полагается изворачиваться. Сейчас ему казалось странным, что он так думал.

— А вы не боитесь, что Бальзамо превратит вас в жабу, например? — прищурился профессор.

— Страшно, конечно, в жабу-то, — ответил Александр. — Но… бояться-то зачем? Теперь-то, — добавил он.

— Страх и боязнь вы тоже различаете? Неплохо, неплохо. Что ж, к Бальзамо я вас перенесу, а то вам самому в отдел не пройти. Я могу еще что-то сделать для вас? В смысле — быстро?

— Пожалуй, нет, — сказал Привалов. — Благодарю за все.

— Что ж. Тогда удачи вам, Александр.

— Удачи, — сказал Люцифер.

Привалову ужасно хотелось спросить профессора о том, что он собирается делать дальше и куда направляется. Но теперь он понимал, что это не его дело — и если бы Преображенский хотел поделиться планами, то, наверное, поделился бы.

Видимо, что-то такое у него на лице отразилось, потому что профессор сказал — преувеличенно бодрым тоном:

— Ну, ну, не грустите. Бог даст, еще свидимся как-нибудь… Готовы предстать перед Джузеппе Петровичем?

Александр кивнул и в следующую же секунду оказался в отделе Заколдованных сокровищ с чашей в руке.

Бальзамо сидел прямо перед ним — на воздухе, без мебели. Сидел и ехидно улыбался.

Привалов запоздало сообразил, что маг такого уровня способен видеть суть вещей, а значит — все знал и понимал с самого начала.

«Просто развлекался», — догадался он.

Бальзамо кивнул.

— Старикам бывает скучно, — сказал он. Его слова сопровождались смутной картинкой, проявившейся у Привалова в уме: какая-то южная местность, высокое дерево непонятной породы и старик с посохом, сидящий на камне и рассматривающий муравьев, тащащих в муравейник жука, перебирающего лапками.

Александр вздохнул, склонился и протянул Бальзамо чашу.

Великий старец чуть нахмурил брови. Привалов понял, что он должен что-то сказать. И даже не важно что — Бальзамо все знал и понимал — а как.

— Я оказался здесь случайно и не хотел, э-э-э, нанести ущерб, — начал Александр, тщательно подбирая слова. — Я взял чашу без спроса, но не для того, чтобы присвоить. Я возвращаю, что взял, и прошу меня простить за… за причиненные неудобства, — получилось очень коряво, но это было лучшее, что Привалов смог выдавить из себя.

На этот раз Бальзамо чашу взял, хотя и с таким видом, будто оказывает то ли величайшее одолжение, то ли величайшее снисхождение.

— Ты вернул не все, — сказал он. — Тут нет четырех капель. Где они?

— Одну каплю я уронил на журнал, — признался Александр. — Я не знал, что это такое, и сделал это… — он хотел сказать «случайно», но вовремя поймал себя и поправился: —…по глупости. Две капли взяли профессор Преображенский и его сыч, без моего согласия, — сказал Привалов. — Одну выпил я.

— Это я знаю, — нахмурился Бальзамо. — И почему ты решил, что имел право выпить рубидий?

Александр почувствовал, как по спине течет холодный пот. Он отлично понимал, что Бальзамо действительно способен превратить его в жабу. Или того хуже — в Сашу.

Привалов попытался собраться с мыслями. Правильный ответ был где-то рядом, но он не мог его высказать. Об этом нельзя было говорить, совсем нельзя. Это был запрет такой силы, против которой у Привалова не было ни метода, ни приема.

Все же он попытался.