Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 182)

Я повернулся. На камнях на полусогнутых, как слетевшие орлы, стояли четверо. В руках у них были мощные фонари, и кто знает, сколько ещё народу скрывается по ту сторону света…

— Мы свои вам!

— Это свои, — я расставил руки. — Все расслабились. Расслабились, я сказал!..

Рыба

В моей ранней голодной и отчаянной молодости — на первых курсах универа — ко мне стали приходить неправильные сны. Что-то вроде тех, о которых рассказывал Чаки, но у него они явно были наведены чудными ментограммами Поля. От кого я своих нахваталась — до сих пор не знаю и, в общем, не хочу знать. Ну его…

В тех снах много чего происходило, что странно, потому что в них либо не было людей совсем, либо люди не обращали на меня никакого внимания и занимались своими нелепыми делами. Просто это всегда был один и тот же тёмный город со множеством башен, стоящий на высоком берегу над морем. Иногда шёл дождь, почти всегда был туман — не очень густой. Я хорошо помню тот город с его узкими улочками, по которым никуда не дойти, с вечно закрытыми окнами и дверями домов, с круглыми площадями, в центре которых стояли памятники — разные, но очень похожие друг на друга. Памятники людям-рыбам.

Не ржать. Да, я знаю про особенности своего личика. Но всё остальное у меня как положено. А у этих личики вроде бы людские, зато всё остальное… как бы сказать… переходное. Полуруки-полуплавники. Полуноги-полухвосты. И вечно облиты какой-то слизью…

Так вот сейчас я оказалась как бы в недостроенной декорации того города. Башни. Безлюдье. Туман. Всё это над обрывом, но под обрывом не море, а болото. С болота тянет непонятной вонью — будто трупы завалили тиной и полили соляркой, но не подожгли.

И из тумана кто-то внимательно смотрит, сам оставаясь невидимым.

Это была первая минута моего испуга. Потом я постаралась взять себя в руки.

Стояла не то чтобы совсем уж тишина, но звуки были тихи и хаотичны, и по ним ничего нельзя было понять. Пламя горевшего внизу генератора освещало только поднимающиеся оттуда клубы дыма, что делало всё окружающее пространство ещё темнее. Только за одной из отдалённых башен тоже что-то горело, однако светлое пятно тумана за ней и над ней позволяло лишь очень приблизительно ориентироваться на местности… Я потихоньку двигалась вперёд, стараясь не налететь на что-нибудь опасное, но тут из того дальнего пламени вырвались с шипением штук шесть разноцветных ракет, заметались тени, несколько ракет быстро погасли, но две гнусного кварцевого цвета повисли на парашютах и медленно спускались, рассыпая искры…

Теперь было видно всё.

Прямо на моём пути лежал вверх колёсами бронетранспортёр, правее его — на полпути к обрыву — валялись бесформенной грудой мешки с песком: то ли начали складывать пулемётное гнездо, то ли развалили его; там же стояли Х-образные колья с прислонёнными к ним катушками колючей проволоки. На мешках, не сразу заметный, лежал убитый солдат.

Я миновала бронетранспортёр; одна из ракет рассыпалась и погасла, вторая сильно шипела. Метрах в пятидесяти впереди стояла моя лабораторная палатка, распоротая крест-накрест, рядом с ней — маленький фургон с распахнутой задней дверью и почему-то — полевая кухня. Едва я успела определить, где моя личная башня, как последняя ракета погасла, сделав тьму совсем непроницаемой. Я приготовилась двигаться вслепую, но тут снова рванул ракетный залп, и теперь всё небо усыпали осветительные «люстры»…

И я увидела… Это было как фотография со вспышкой — простым глазом ты не видишь ничего особенного, а когда изображение проявляется, проступают такие детали…

Сначала показалось: площадь, прежде уставленная машинами, сейчас усеяна мёртвыми телами. Но нет, конечно, убитых было человек семь, с замеченным раньше — восемь. Все они бежали от башен, и всех их убили в спину. Это как-то очень понятно, в спину человек убит или в грудь… А правее, у низкой широкой башни, которую занимали, кажется, механики и шоферы, под стенкой лежало ещё несколько тел, совсем тесно друг к другу, друг на друге, и видно было, что людей поставили к стенке и расстреляли. Это тоже очень понятно… А я шла туда, откуда стреляли в спину бегущим… но, может быть, это бежали те, кто расстреливал?…

Самое смешное, что я ничего вроде бы не испытывала. Всё это меня либо по какой-то причине не касалось, либо я откуда-то точно знала, что не коснётся…

Я помню, когда Бештоун обстреливала республиканская артиллерия, многие жители как ни в чём ни бывало выходили гулять на набережную или в сквер Пограничников. Я уже не говорю об обязательных попойках в «Солёной штучке»… Для некоторых это была бравада, но большинство относилось именно так: меня эти ваши разборки не касаются.

…и вот ещё непонятно было, что за сила перевернула восьмитонный бронетранспортёр. Просто положила его на спину…

Одна из ракет упала рядом со мной, в двух шагах, и разлетелась фонтаном искр. В глазах заполыхали лиловые пятна. Сразу стало плохо видно.

Но я уже почти дошла.

Дверь была закрыта, но не заперта, и внутри было темно абсолютно — как в Саракше до прихода Огненосного Творца. Но я ещё что-то помнила и сумела, не сломав ног, спуститься в подвал, найти стол-верстак, на столе нащупать газовый фонарь, зажечь его… Потом, ожидая каких угодно ужасов, я обернулась и осмотрелась, но ужасов не было — похоже, сюда так никто и не входил во время моего отсутствия.

Тогда я поднялась в комнату.

Вот тут порылись. Думаю, беззлобно, просто торопливо. В одном углу вообще было свалено какое-то тряпьё… сроду у меня столько тряпья не набиралось. Даже учитывая, что там половина кучи были лабораторные халаты, синие и зелёные вперемешку…

Я подошла к куче и ткнула носком ботинка. Куча развалилась, и из неё на меня попытался броситься человек. Но, видимо, долго лежал, затекло всё…

В общем, это был генерал-профессор Шпресс.

Князь

Командира пандейских разведчиков звали Ахтысол Вараду, и был он в звании фрунт-майора; в отличие от нас, переменявших систему воинских званий, а заодно и знаки различия, по три раза после каждой революции, в Пандее сохранили старую, что была при Империи. Я представился по форме, таиться было уже не от кого, однако Чака пока раскрывать не стал.

Фрунт-майор осторожно заметил, что область долины Зартак формально не принадлежит ни Республике, ни Пандее, считается территорией неосвоенной и потому не демаркированной, а тут ещё горцы… ничем не спровоцированные нападения на его рекогносцировочный отряд… Я сказал, что ни я сам, ни мои подчинённые (я строго покосился на Зораха, он всё понял), ни экспедиция в целом не претендуют на данные земли; однако же, похоже, имеется какая-то неустановленная третья сила, пытающаяся развязать конфликт…

Ну и так далее.

Вараду за последние двое суток потерял половину своей группы и утратил связь с базовым лагерем. Утрата связи за чрезвычайное происшествие не считалась, поскольку постоянно вызывалась эманациями Мирового Света и иногда продолжалась по нескольку дней; но вот то, что двое бойцов были подстрелены неизвестными снайперами в местах, где снайперу вроде бы совершенно нечего ловить, один влетел в «электросеть» — надо быть слепым и глухим, чтобы в неё влететь, — и двое ушли ночью с лёжки, одного успели поймать, но он долго ничего не понимал и не видел и всё порывался туда, в темноту, на зов… — в общем, это начинало тревожить.

Я в свою очередь (убедившись предварительно, что Ошш плотно упакован, и из всех органов чувств ему оставлено лишь обоняние, а также расставив солдатиков в карауле в паре с бойцами-пандейцами) рассказал о наших злоключениях сегодняшнего дня, о подозрениях на мятеж или что похуже на базе и о том, что цель экспедиции, к которой мы имели неосторожность примкнуть, сильно отличается от заявленной…

По ходу общения мы узнали, что группа Вараду действительно побывала в лагере старателей, разминувшись с нами меньше чем на час, и действительно застала троих старателей ещё живыми. И да, они пробирались несколько раз в расположение нашей экспедиции и в этих поисках потеряли одного офицера.

Тогда я спросил, откуда у них моя фотография и какие виды на меня они имели.

Фрунт-майор ответил, что им выдали около сотни фотографий офицеров, которые, по сведениям разведки, содержались в «Птичке». Меня опознал Эхи, и погибший офицер должен был вступить со мной в контакт. Совершенно непонятно, конечно, почему он взял фотографию с собой, объяснение одно — потеря концентрации. В конце концов, в поле они уже почти три месяца, а день в Долине не зря засчитывается за три…

— О-о, — уважительно сказал я.

Потеря концентрации… Ну, бывает. Всё бывает. Вряд ли узнаем.

Чего только не списывали на потерю концентрации…

Краем глаза я видел и краем уха слышал, как тихо и яростно вцепились друг в друга Зорах и Эхи. Похоже, этим двоим будет о чём поговорить…

Чак подбросил в костёр дров, подошёл к нам.

— Командиры, — сказал он, — что-то у меня очко играет, не нравится мне это место, не доживём мы тут до утра…

Чак

Я действительно очковал. Сначала я списывал это на объективные обстоятельства — и что чудом нас не покрошило, и что капрал оказался то ли изменником, то ли чего похуже («моб» это называлось, «моб Долины», человек начинал видеть чудовищ и палить в чудовищ — ну или товарищи ему заклятыми врагами представлялись; сам я только дважды с таким сталкивался, а вот разговоров было много) — а похуже это потому, что изменника с лёгкой душой к стенке поставишь, а больного — ой; ну и внезапные гости почему-то отваги не добавили. А потом я подумал, что этот «луч ужаса», под который я уже однажды угодил — он, может, не всё время в одну сторону смотрит, а шарит по окрестностям и вот сейчас нас коснулся краешком. Мне-то с того луча только зубы сцепить, а вот ребятам может быть и худо.