Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 180)
В штабе явно засел какой-то фанат имперской бронетехники.
Капрал спрыгнул с валуна и бодро потопал к нам навстречу…
Не знаю. Чудо. Вряд ли что-то ещё.
Давным-давно, первый год курсантства, казарма, после отбоя, угомонились. Я лежу, положив подушку на голову, потому что так менее тоскливо. То есть я по идее не должен ничего слышать.
Но я слышу щелчок и сразу после него — пу! — и-и-и-и… — всё тоньше и тоньше. А потом что-то металлическое далеко в стороне бьётся о стену, но это уже не важно, потому что я падаю с кровати. Я падаю и тащу с собой матрац.
Сам взрыв я не слышу, но, что интересно, слышу звон разбитых оконных стёкол и удары осколков о кроватные рамы и тумбочки. Всё это происходит очень и очень медленно…
Курсант Птелша Вый по прозвищу «Пегий» зачем-то приволок в казарму гранату. И ещё более зачем-то стал ею играть. Потом говорили, что он пытался вставить её себе в задницу. Не знаю. Но вот то, как боёк бьёт по капсюлю-воспламенителю, как горит-посвистывает огнепроводная трубка, как ударяется о препятствие отлетевшая предохранительная скоба — я услышал сквозь подушку, я понял, что означают эти звуки, и я сделал то единственное, что смог — свалился на пол и прикрылся матрасом. А на мою кровать прилетела вся в остриях половинка толстенного стеклянного графина для воды…
Четверо убитых, одиннадцать раненых.
И вот этот вот звук: пи! — и-и-и-и-и…
Капрал бодрячком шёл к нам, поднимая бинокль, и тут раздался щелчок и начал разворачиваться звук «пи! — и-и-и-и…» — и тогда я на автомате пхнул Чака в плечо, чтобы он улетел за ближайшую купу голодревов, отметил, что солдатик низко и за камнем — и согнувшись, как гончий кот на старте, одним прыжком достиг капрала, воткнулся ему в живот и опрокинул, он ещё ничего не соображал, а поэтому мешал мне, но тут уже ничего не поделать…
На этот раз взрыв я услышал, я слышал столько взрывов, что научился не запирать от них сознание, как закрывают глаза в испуге или от яркого света, и даже определил: долбанула универсальная граната «Горак», её можно метать, можно использовать как мину, замедление пять секунд, четыреста граммов торпекса…
Может быть, огнепроводная трубка горела чуть медленнее, чем ей положено. Может быть, я оказался феноменально, фантастически быстр. Не знаю.
Но нас не зацепило. Мшистый камень, за которым пряталась граната, разнесло в песок, и этим песком нас обильно посыпало — особенно глаза. Солдатики у костра ругались, но по-доброму, потому что котелок упал в костёр стоймя и не опрокинулся. Тот солдатик, что лежал в дозоре, вообще ничего не видел и даже не понял. Чак за голодревом нашёл дохлую путанку и сразу стал думать, что с ней делать; Яррики — они такие, всё в дом. А капрал смотрел на меня странными глазами и только повторял: нет, но когда же? Нет, но когда же успели?
Это наверняка была не импровизированная растяжка на проволоке там или на леске, а нормальная, с фотоэлементом и счётчиком срабатываний. Так что успеть поставить могли когда угодно: вчера, на прошлой неделе, в прошлом году…
Плохо то, что она тут наверняка была не одна.
Потом подошёл Чак (путанку он забросил на дерево: не пригодилась) и тихо спросил:
— Сколько, говоришь, они с нами не воевали?
— Это наша мина, — сказал я.
— Ну и что? — сказал он. — Что они, не могли нашу мину использовать?
— Чаки, — сказал я. — Отпусти мой мозг, пожалуйста…
Он, кажется, понял.
Мы с ним быстро обвешили безопасный пятачок, и я ткнул каждого солдатика (да и капрала тоже) носом: вот туда — ни шагу! Потом капрал проверил рацию. Рация работала, но нам никто не отвечал…
Я забрал у капрала бинокль, забрался на самый высокий голодрев — они с виду тонкие, но очень крепкие, — и стал озирать окрестности.
Стервятников далёкий для них взрыв не испугал и не привлёк. Они всё так же опускались и так же взлетали — опускались по крутой спирали, взлетали по пологой.
Потом я посмотрел на холм-шлем, но было уже слишком темно, чтобы разглядеть человечка.
Я развернулся в другую сторону — ствол покачался, но устоял, — и посмотрел на Казл-Ду. Силуэты башен почти сливались с горным склоном по ту сторону ущелья. Мне показалось странным, что не видно никакого освещения — хотя вроде бы уже достаточно темно, чтобы зажечь в помещениях лампы. Кроме того, мерещилось, что пространство между башен слегка задымлено. Ну, или затуманено. Просто не бывает так, чтобы туман на возвышенности был, а в низине его не было. Так что скорее всё-таки дым…
Плохо дело.
Я уже почти начал спускаться (а спускаться по голодреву то ещё удовольствие), когда краем глаза увидел движение примерно там, откуда мы с Чаком пришли. Я снова зафиксировал себя и приник к окулярам. То ли батарейки у фотоусилителя сели, то ли он сам по себе был дохлый. Но я не столько узнал, сколько угадал Зораха по характерной походке…
Рыба
Я сделала так, как сказал Лимон: прошла вперёд вслепую шагов на двадцать и включила фонарь. Свет мне показался тусклым, хотя перед входом при проверке луч был что надо. Я двинулась вперёд. Наверное, это действительно была труба, составленная из отдельных звеньев, только очень длинных и переменного сечения: иногда я видела над собой покатый потолок, переходящий в выпуклые стены, но чаще и стены, и потолок оказывались недоступными взгляду; зато в этих местах было такое сильное эхо, что отдавались не только шаги, но даже сердцебиение. Под ногами было что-то наподобие полупрозрачной кремниевой резины, желтовато-белёсой, с разводами; если по ней постучать, она отдавалась ответным стуком, а если медленно нажать — образовывалось углубление. Я постояла с минуту и ушла в глубину сантиметра на два. Дальше я экспериментировать не стала.
Казалось, что воздух здесь другой, слишком лёгкий для дыхания, слишком пустой или летучий, не знаю, как описать — но кислорода хватало, никакой одышки не чувствовалось. Пахло чем-то непонятным — наверное, сухой смолистой корой и сухими цветами; впрочем, запах едва чувствовался. И этот воздух непостижимым для меня образом плохо пропускал свет. Он был прозрачным, луч не рассеивался на пылинках или капельках тумана — нет, луч просто иссякал. Если своими глазами не видеть, то описать очень трудно. Хорошо, что меня предупредили…
Я пыталась считать шаги, но в движении, в лёгкой пружинистой отдаче подошв, в переменном эхе, в запахах, заставляющих вспоминать все другие запахи, в непонятном и тревожном поведении света возникало что-то, что сбивало со счёта; я ловила себя на том, что произношу подряд одни и те же числа, и наконец перестала; но, самое интересно, идти так вот, без ориентиров, забыв о цели и времени, было приятно… было приятно почти так же, как смотреть «Волшебное путешествие»… я вспомнила… я вспомнила — и испугалась. Вернее, нет — ко мне вернулась способность испугаться. До этого она дремала, как убаюканная…
Я не поняла, как оказалась под открытым небом. Сначала почувствовала, что стало холодно. Потом потянуло ветерком. Потом — горелым. Камфорной вонью горелого пороха и запахом горелой плоти.
Башни Казл-Ду нависали надо мной, чётко проступая на фоне сине-серого неба, а значит, я находилась где-то под скалой, а потом впереди выбухнул язык пламени и заплясал факелом, что-то довольно скупо осветив — но света хватило, чтобы я поняла, где оказалась: на узкой дороге, спускающейся от посёлка в речную долину и ведущую в противоположную от Долины Зартак сторону; помню, что, изучая карту, я ещё выразила недоумение существованием этой дороги, и генерал-профессор Шпресс развёл руками: до войны тут много чего пытались строить, документов не сохранилось… На карте, помню, дорога километрах в десяти кончалась значком тупика.
Я оглянулась. Туннель, из которого я вышла, снаружи напоминал срез дренажной трубы; дёрн и кусты образовывали над ним мохнатый козырёк. Лимон говорил, чтобы я ни при каких обстоятельствах не шла по нему обратно, а если уж совсем припечёт, то вот тут есть совсем незаметный проход, ведущий в окрестности лагеря «Птичка» — там какие-никакие, а служилые люди, пропасть не дадут… Кроки эти я запомнила и выбросила, причём пожалев, что запомнила: лагерей мне теперь только не хватало для последнего стежка…
Впрочем, надо было решать, что делать.
Самое разумное — уйти по дороге вниз, затаиться, дождаться дня, понять, что происходит…
Потом я разглядела, наконец, что там горит впереди. Маленький прицепной дизель-генератор, лежащий на боку. Он-то кому помешал?…
Всё это время было тихо. Очень тихо, но по-обычному тихо. Собственно, как бывает ночью на природе: птицы уже спят, комары выходят на охоту, мелкие звери гоняют друг друга в траве.
Потом прямо над моей головой раздался звук стартёра. Один раз, два, три… Мотор не заводился. Я прошла с полсотни шагов, намереваясь как-то миновать горящий генератор — он был как раз на пути. Хотелось держаться темноты. Сзади раздался сначала скрип щебня, потом — металлический грохот. Я оглянулась. Блестя стёклами, по склону сверху покатился, сразу начав переворачиваться, штабной автобус — один из тех, на которых мы ехали сюда. О дорогу он ударился со скрежетом и звоном, подскочил на полметра и, весь окутанный брызгами осколков, исчез в ущелье.
Останься я на месте — летела бы сейчас рядом…