Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 178)
— Всё нормально? — спросил он.
Я кивнула.
Тропа к озеру была простая и пологая, по ней ходили купаться — хотя в нескольких пещерах были тёплые ключи с серной, отлично моющей водой. Мы спустились к самой воде, тёмной, тяжёлой, по виду похожей скорее на машинное масло — хотя это всё-таки была вода, и где-то в толще её кроме грибов жили толстые невкусные рыбы. Порох поймал одну, чтобы сделать мазь для повязок…
Это было так давно.
Сколько же я пробыла здесь?
Говорили, что бесполезно высчитывать — обязательно ошибёшься…
Или в ту сторону, или в другую.
На берегу у купальни Лимон подождал меня. Кажется, он хотел что-то сказать, но передумал, только показал — туда. Это была неудобная часть берега, с камнями, круто уходящими в воду, и перебираться через них можно было только поверху, иной раз и на четвереньках; впрочем, Лимон шёл легко и цепко, как кот. Местами он притормаживал и страховал меня. Так мы дошли до впадающего в озеро ручья и двинулись вдоль него. Ручей скоро исчез, осталась расщелина. Сюда попадали какие-то следы, какие-то крупицы света, но места, куда надо было ставить ноги — почему-то были видны, словно там смутно отражалось смутное небо. Отражалось — или просвечивало из-под камней.
Потом Лимон остановился и опустил рюкзак на землю. Достал сигареты, зажигалку, предложил мне. Мы задымили.
— Тётя Нолу, — сказал мне этот бык, это чудовище с едва прикрытой бородой шрамом на шее и без передних зубов. — Тебе Зее, наверное, всякого нарассказала…
— Было дело, — сказала я.
— Мы тут совсем с ума посходили, а особенно девчонки. Небо… оно что-то делает. Я про Дьюре не рассказывал?
— Даже не знаю, кто это.
— Доктор, который нас тогда собрал… ну, при прорыве… после прорыва. Не рассказывал, значит… Классный дядька был. На гражданке преподавал в ветеринарном училище, а вообще спец по всяким паразитам: глисты там, клещи… К нам попал, потому что бежал из Чёрного замка — слышала, наверное…
Слышала. В Чёрном замке, а на самом деле в противоатомной укреплённой военной базе, сразу после революции засели двое из Отцов с гвардейской бригадой неполного состава — и, видимо, полностью лишившись ума кто от страха, а кто от лучевого голодания, принялись активировать бактериологические боеголовки. Слава Творцу и Хранителю, что боеголовки эти надо готовить долго, выдерживая внутри них температуру и влажность, — и хотя всё делается, в общем-то, автоматикой, но вот хватило кому-то ума автоматику перенастроить, так что вместо активизации спор и размножения бактерий какой-то там модифицированной суперчумы произошла тотальная дезинфекция… Значит, говорите, доктор Дьюре, ветеринар-паразитолог. Вот и ещё один человек, которому спасённое человечество никогда не поставит памятник…
— Вылечил он нас… ну, кого смог. Почти половину. А потом понемногу стали с ним странности происходить, да только мы внимания не обратили… сами потому что… А он какие-то опыты ставил, кроликов здешних несчастных резал… и, в общем, однажды объявил нам, что изобрёл универсальное средство от всех болезней. В лазарете тогда трое лежали, Маркиз наш среди них. И вот он им эту сыворотку вколол. А сыворотка, оказывается, была такая: он зубной налёт у больных счищал и растворял в моче, и вводил в вену… как-то объяснял потом, и логично получалось, да только… У психов же всегда логично получается, правда?
— Все умерли? — спросила я.
— Да. Маркиз вроде не мучился особо, сгорел быстро, а из тёток одна недели две прожила, сплошные гнойники по всему телу… Вот. Я это к чему…
— Что вы все чокнутые.
— Ну, примерно. Зее всё правильно увидела и услышала, но неправильно поняла. А объяснить я ей не могу. Чем больше объясняю, тем больше она не верит. Всё толкует по-своему. Я не знаю, что делать…
— А что там случилось?
— Пошли трое: Гор, Сапог и Сучок. Сучок из мирных, сельский житель, к нам прибился при прорыве — с конской упряжью помогал. Нормальный дядька… ну, насколько вообще у нас возможно… Заговаривался иногда, всё к нему лошадки убитые приходили… Какое им задание Дину дал, я не знаю, не спрашивал. Но точно, что они по этому делу шли не первый раз и даже не четвёртый. Письма, думаю, носили. Туда-обратно. Ну, ушли и ушли, долго нет — но это у нас не повод для беспокойства, тут же время идёт не пойми как. Наконец возвращается Сапог — один. Рассказывает, что всё было как обычно, дошли до тайника, забрали письмо и гостинцы, пошли назад. И тут Гору становится плохо, да так, что идти не может, Сапог потом сообразил — у старика Рашку такие же приступы случались, когда он не успевал надраться. Поволокли они с Сучком парня, а там место есть узкое… Сапогу бы вещи бросить, Гора через узость протащить и вернуться, а он сдуру наоборот: ждите, мол, я рюкзак к лазу закину и налегке обратно… Возвращается, а там никого. И чтобы какие-то следы борьбы, или кто посторонний пошарился — нет. Пусто, тихо, веточки не сломанные, камешки не разбросанные… а Сапог, если помнишь, он следопыт что надо. Не только кто где стоял мог сказать, но и о чём каждый думал… Ну, порыскал он, конечно, по ближайшим окрестностям, а письмо-то всё равно надо доставлять. Ну, доставил. Опять же, не знаю, что было в письме, но Дину… как бы сказать… Ты же знаешь, он, если плохо, ни за что не покажет. А тут вижу — плохо. Да… А Сапог тут же обратно — искать… тоже умом дёрнулся, стреляться надумал, еле пистолет отобрали. И дальше-больше, врасклёп пошёл: или ты, император, мне приказ даёшь и задание, или я изменяю присяге — и можешь меня к стенке… В общем, дал ему Дину приказ, ещё одно письмо написал… ну и вот пока всё. Без следа. А Зее такого себе навоображала…
Я молчала. Над воротами «Скалы» висела надпись: «Что вы можете знать о безысходности?»
Но с тех пор я узнала о ней гораздо больше…
— Тёть Нолу. Я дальше не пойду, а то возвращаться — сильно большой круг. Вот видишь вход?
Какое-то продолговатое пятно, чуть более тёмное, чем окружающая тьма…
— Войдёшь аккуратненько, на ощупь, а шагов через двадцать включай фонарь. Труба прямая, поворотов нет. Выйдешь от вашего лагеря меньше чем в километре. Только не вздумай по этой же трубе возвращаться, в такую трясину попадёшь… лучше не вспоминать. Чудом выбрались… Своим сообразишь что рассказать? Да хоть полную правду, уже всё равно.
— Почему?
— Завтра все уходим. Туда, в Пандею. Будь что будет.
Я только выдохнула.
— Рано Дину ещё ходить…
— Рано, знаю. На руках потащим. Но только оставаться… как бы хуже не было. Ты не всё знаешь… да и не надо тебе знать…
— Что?
— Ну… не надо. Не пытай, не скажу. И вот… Дину велел передать…
Он сунул руку за отворот куртки и достал продолговатый матерчатый свёрток. Ещё даже не взяв его в руки, я поняла, что это такое.
Князь
Никогда же не поймёшь, почему какая-то мысль вдруг возьмёт и выстрелит тебе в голову? Без предупреждений, а так — из-за угла? Когда я был глупым и писал стихи, вот точно так же было с первыми строчками…
Я сказал:
— Чак.
Он шёл впереди и мгновенно замер с вынесенной вперёд ногой. Постоял, поймал равновесие, вернул ногу. Тогда оглянулся.
Было ещё светло, а сочно-зелёное шатёр-дерево уже виднелось поверх мшистых валунов, похожих на спины подползающих со всех сторон медведей, и ставших совсем прозрачными метёлок и вееров старых папоротников. Сегодня у нас выдался короткий рабочий день…
— Что?
— Карта у тебя?
Нашли камень поплоще и почище, развернули.
Карта была дрянная, довоенная, недропользовательского департамента. Имевшиеся штабные были ещё старше — лет на сорок. Я подозреваю, что выпускали нормальные генштабовские карты и после, с положенным десятилетним интервалом, но где-то они лежали засекреченные по причинам, о которых нам, плохо законспирированным гвардейским полковникам, не допущенным государственных тайн, оставалось только догадываться.
— Так что? — спросил Чак.
— Сейчас… Тот день, когда мы встретились. Когда ваших… ну… почти всех, и мы решили, что это были хищники. Просто грабёж. Ты говорил, что сезон был хилый, пушнины набрали мало и малоценной, и что в артели был наводчик, а значит, хищники знали расклад. Так?
— Пока да.
— А могло такое быть, что ты не знал о ценности пушнины? Что было принесено что-то важное и дорогое, но знали об этом двое-трое?
— Вполне, — сказал Чак. — Я сам сколько раз примерно такое и думал. Но, понимаешь, если бы об таком крысячестве остальные узнали — ну, порихтовали бы наглые хари, но убивать-то никто бы не стал…
— Я о другом, Сынок. Ведь хищникам, чтобы просто вывезти награбленную пушнину, надо было пару раз пальнуть в потолок да связать самых борзых. Зачем крошить всех? Нелепо. И получается, бойню устроили только для того, чтобы убрать свидетелей, чтобы не осталось тех, кто знал, что именно забрали.
— Ну да… — Чак поскрёб щетину. Борода у него росла клочковатая, жалкая — но росла очень быстро. К вечеру второго дня, не побрившись, он начинал напоминать бродягу. Лайта, помню, очень дёргалась поначалу… Это были хорошие времена.
— Я сейчас не о том думаю, кто был крысой, — сказал я. — Будем считать, что один, который пропал. Как его?
— Череп.
— Череп… Что-то много черепов в одной корзине… Итак, мы начинаем считать, что это был не грабёж — то есть грабёж, но не уголовка, не хищничество, а «силовое изъятие». О чём мы сразу не подумали, а надо было…