Сергей Лукьяненко – Избранные произведения. Том III (страница 177)

Я, если честно, так и не въехал, чего конкретно Зорах от меня хотел, какой помощи. Возможно, он и сам толком не знал. Видимо, просто хотел заручиться поддержкой в критический момент.

…да, из того, что он мне рассказал, и из того, чего я не рассказал ему, вырисовывалась нерадостная картина. Получается, что через Долину — ну, или через другие ОО, всё равно, — к нам из соседних Саракшей проникает какая-то полуразумная зараза, и мы пока что сумели оборониться — совершенно случайно, отмахиваясь наугад, — но не факт, что одержали победу. Главное, что сам паразит не обнаружен. Да, неспроста Рыба сюда примчалась… возможно, что она и сама допёрла до этой идеи, умница ты наша…

Как-то очень быстро мы добежали до сворота с тропы. Здесь была треугольная полянка с шатром-деревом — но не лиственным, как в джунглях, а хвойным, с колючим материнским стволом и мохнатыми дочерними. Под ним и расположились капрал Ошш с боевой группой. Я, стараясь не командовать, предложил им разбить здесь временно-постоянный лагерь — потому что, по всей вероятности, нам сюда ещё возвращаться и возвращаться. Потом мы проверили рации и договорились об условных сигналах на случай, если речевой канал схлопнется — а это обычное явление в Долине; сигнал же вызова гораздо устойчивее. В общем, три длинных гудка — ребята идут по нашим следам и выносят нас, целых или мелко нарубленных… А пока — пусть жгут костёр, варят кашу и занимаются благоустройством.

Между тем рассвело. Стоял туман, но несильный, рассеянный — скорее, дымка. Холм в виде шлема проступал сквозь неё совершенно акварельно, я даже помнил известного художника, который работал в подобной манере, но фамилия вылетела из головы. Все его пейзажи были в такой вот туманной дымке — потом выяснилось, что у маэстро врождённое помутнение хрусталиков…

Где-то очень высоко, невидимые, перекрикивались хищные птицы.

Не хищные. Падальщики. Что-то они видели внизу, но не решались спуститься…

Мы двинулись по вешкам, поставленным Чаком. Молча дошли до первой «зыбки».

— Вот здесь меня начало прихватывать, — сказал Чак.

Я кивнул. Мне было не по себе: тревога, сомнения, угрызения чего-то-там-внутри, — но нет, не страх. Потом я посмотрел на холм. Он был какой-то ненормально большой. Он нависал.

Мы обошли «зыбку» и остановились покурить.

— Ну что, — сказал Чак, — тут говорить можно?

Я огляделся.

— Думаю, да.

— Меня раскололи, — сказал он.

— Меня тоже, — сказал я.

— Джакч, — сказал он. — А тебя на чём?

— Внешнее сходство с господином полковником, — я постарался сказать это как можно более равнодушно.

Чак присвистнул.

— И кто?

— Не поверишь. Зорах.

— А ему-то что до нас?

— Он из безопасности научников. Если помнишь, весьма крутые ребята. И он меня типа завербовал.

— В смысле?!

И я рассказал, валя всё в кучу — и про подозрения Зораха, что в этой экспедиции всё не то, чем кажется, и про соображения Эхи, что «верблюжьи подковы» давно вынесены из Долины и где-то зреют, а безопасность (то есть «Птичка») и научники с военными — ищут что-то ещё, а что именно, нам не докладывают, и что, может быть, действуют они не по своей воле и даже не по воле высшего руководства, которое вполне безумно, а по воле какого-то нечеловеческого разума, гнездящегося здесь, в Долине, и заражающего людей по всему Континенту…

— Постой, — сказал Чак. — Я ведь что-то такое читал…

Он наморщил лоб и стал водить пальцем по воздуху.

— Грибы, — сказал он. — Когда я в крытке сидел, там в камере несколько книжек было. Старых. Одна научная такая, про грибы. Вот там было, что есть такая мелкая плесень — а плесень, оказывается, тоже грибы, — которая живёт на насекомых. В основном на пчёлах, осах, муравьях, ещё каких-то южных, не помню. И эта плесень, когда сжирает один рой или там муравейник, то посылает пчёл или муравьёв в другие муравейники. Пчела прилетает на муравейник, представляешь, и даёт муравьям себя сожрать. Или муравей пробирается в улей и сам падает в мёд. Ну и пошло-поехало… Думаешь, и с нами так?

— Это не я думаю, это Эхи рассказывал, что у них там так о нас думают. Поэтому и за людей не считали до времени…

— Ну да, ну да… Слушай, а мы что — действительно полезем ту хрень добывать?

— Пока не знаю. Давай сегодня провешим кусочек тропы, а там посмотрим.

— Я вообще-то думал, мы Рыбу искать идём…

Он сказал это так, что я едва не взвился. Но удержался. Не знаю, как.

— Рыба, — начал я, сжав зубы, — судя по всему, ушла сама. Кто-то ей помог, конечно. Но вряд ли она где-то ждёт, привязанная к дереву…

Чак помолчал. Надо полагать, думал.

— Да, наверное, так… Но всё равно…

— Когда мы её якобы искали, — сказал я, — мы делали что-то другое. Может, просто провешивали тропы. Или…

— Князь, — перебил он меня, как будто что-то вспомнив. — Слушай. Когда ты с твоим маленьким засранцем ждали меня… ну, не обязательно меня, вы же ещё не знали, что это я там буду… откуда у вас были те белые камни? Точно же с собой припёрли?

— С собой, — сказал я. — Мы в «Птичке» все по такому камешку таскали. Считалось, что они спасают от радиации.

— Но в Долине же нет радиации.

— Вот потому и нет… Ты ведь помнишь, мы в детстве были уверены, что в самом начале войны по Долине долбанули едва ли не самой мощной бомбой? И потому там всякие мутации?

— Вот я и…

— Потом я в бытность курсантом академии сделал запрос — интересуюсь, мол, ландшафтом и текущей обстановкой на подведомственной территории. Дали мне ответ на шестидесяти страницах — и ни единого упоминания о бомбардировке. Я, понятно, решил, что имели мы дело с обычными военными легендами, коих миллион. Но вот в «Птичке» я в этом усомнился. Там напротив лагеря есть лавовое поле — километров пятнадцать на двадцать. Есть оплавленные скалы. Есть полусгоревшие пни таких деревьев… весь этот джаканный Казл-Ду на одном таком пне поместится, не свешиваясь. Зуб даю, что это зона поражения бомбы мегатонн на тридцать пять — сорок. Были именно авиабомбы, никакая ракета поднять такое чудо не могла. Я нашёл их описание. Кроме обычной реагирующей массы там использовалась ещё и кобальтовая оболочка — для заражения местности. По идее, на сотни лет… Так вот — нигде никакой радиации нет. Абсолютно. И на приборы не свалить: у нескольких офицеров старые часы были со светящимися стрелками — так на эти часы приборы стойку делали через плац по диагонали. А в Долине — тишь да гладь. Научники тамошние нам, воспитуемым, ничего не говорили, понятно, но мы с Эхи допёрли, что ищут они в Долине что-то такое, что сожрало радиацию. Понимаешь? Если найти и научиться пользоваться…

— Благородная цель, ваше сиятельство, — сказал Чак.

— Иди ты.

— Да, надо идти, — согласился он. — А то ведь жрать не дадут…

— Сами добудем, — легкомысленно сказал я. Встал и… — Смотри!

Холм, который нам предстояло разведывать, похож был на старинную каску. Даже с козырьком и кокардой над ним. Так вот — на кокарде, видимый нами в профиль, сидел человек. Сидел, поджав ноги, и ничего не делал. Он не мог нас не видеть — но мы его, похоже, не интересовали. Он смотрел вдаль.

Отсюда он казался не больше муравья. Поражённого той самой полуразумной плесенью…

Мы провешили метров триста и развернулись к тропе. Лично я считал обычай не возвращаться по своим следам чисто психологической фишкой, не позволяющей утратить бдительность до самого момента возвращения. Что по этому поводу думал Чак, я не спрашивал. А вот Эхи был уверен почему-то, что это способ взаимодействия с тем самым надразумом — мы ему так показываем, что всё понимаем и покоряемся.

Человек на склоне холма не переменил позы. Но мне показалось, что пару раз он в нашу сторону посмотрел.

Рыба

— Иди уже, — сказал Дину и даже слегка подхихикнул. Тут же сморщился — вчера я вскрыла ему один гнойничок в шве и пошевелила второй, который гнойничком не оказался, а только инфильтратом; но я на всякий случай задренировала и его; сейчас там на повязке расплывалось пятно сукровицы. Сам Дину был ещё слаб и худ, как вяленый заяц, но девочки по обе стороны от него сияли подобно дворцовым люстрам, и он, конечно, не мог не соответствовать. — Иди, тётя Нолу, со мной всё хорошо…

Это было, конечно, с его стороны враньё и похвальба, но я-то ничего больше сделать не могла хотя бы потому, что медикаменты, которые я приволокла, подошли к концу, и следовало или топать за новой партией, или положиться на природу и естественный ход вещей, а также на плазму волшебной крови и на древнюю бабкину ворожбу. Надо наконец поверить себе, что я сделала всё что могла, всё, понимаешь, всё… Я победила или проиграла, но больше тут уже ничего не поправить и не испортить.

— Да, — сказала я. — Пойду. Шило меня проводит?

— Нет, не Шило. Лимон. Шило пока ещё не вернулся.

Я не стала спрашивать, откуда.

Мы вышли в красноватых сумерках. Полосатое небо почти не шевелилось, лишь лениво подрагивало краями, как вытащенный из воды престарелый гриб. Я шла совсем налегке, рюкзак нёс Лимон. Он бесшумно прихрамывал впереди, молчаливый и сгорбленный. Меня вдруг пробрало: со спины он выглядел лет на шестьдесят…

Я попросила не устраивать мне проводов и вообще по возможности не афишировать мой уход; убедилась, что Дину уснул, обнялась с девчонками, с Бинтом, с парнями-санитарами Гечу и Стакко, заглянула в оружейку к Пороху — и вышла к Лимону. Он ждал меня на терраске, откуда тропа спускалась к озеру. Кажется, он о чём-то задумался столь глубоко, что вздрогнул при моём появлении.