Сергей Ленин – Анютины глазки. Первая любовь и последняя (страница 25)
Василий сидел дома на диване и смотрел телевизор. Там показывали Жириновского. Василий трудился на заводе имени Куйбышева. До ночной смены было еще шесть часов, он не знал, как скоротать время. «Вот бы с Машенькой моей покувыркаться, но мы с ней в контрах», — подумал молодой человек.
Маша как бы уловила мысли своего парня. Она подошла к нему, присела на его колени. И загадочно, глядя ему в глаза произнесла:
— «
При этом Маша начала ликовать. Она смогла прищучить своего Василия. Она смогла разбить в клочья его дурацкую философскую придирку. Она была на высоте. Василий не сопротивлялся и не возражал. Он обнял свою Машу за плечи и грустно, но твердо начал говорить:
— Маша, я без тебя не могу. Ты моя самая, самая любимая девушка. Мне никого не надо, кроме тебя одной. Я люблю тебя сильно-сильно. Будь, пожалуйста, моей женой. Роди мне сына и дочку.
Он смотрел в глаза подруге нежно и трепетно. Он ждал ответа. Маша была ошарашена. Она сначала не могла прийти в себя. Потом с восторженным визгом соскочила с колен своего парня. Василий испугался и встал перед Машей. А девушка бросилась к нему на шею. Из ее глаз ручьем текли слезы. Она судорожно целовала своего возлюбленного, поливая при этом его солеными потоками влаги. Василий начал целовать свою любимую — самую, самую. Самую любимую, самую красивую девушку. Он своими губами снимал слезы с порозовевшего лица Марии. А она все плакала от радости и причитала, и причитала:
— Васенька, любимый мой Василечек, я безумно тебя люблю. Я два года ждала от тебя этих заветных слов. Ты их произнес, мой любимый. Как мне хорошо. Как хорошо.
Василий тоже расчувствовался, его глаза тоже стали влажными. Он нежно обнимал свою подругу и шептал:
— Машенька, любимая моя. Девочка моя. Солнышко мое.
Он не заметил, как самопроизвольно начал судорожно расстегивать пуговки на ее кофте. Он целовал и целовал ее миниатюрные и такие родные, такие любимые груди.
Он целовал глаза, губы. Он весь дрожал от страсти и нежности. Наконец Маша вырвалась из его рук. Она озорно засмеялась.
— Не сейчас, Василек, не сейчас, потерпи минуточку.
И она бросилась на кухню, по пути срывая с себя одежду. Потом из холодильника она достала бутылку шампанского.
— Милый, давай отпразднуем это наше замечательное событие. Давай выпьем с тобой по глоточку этого вина. А потом уже выпьем друг друга до дна, до последней капельки.
— Машенька, я буду любить тебя всю жизнь. Давай только никогда не ссориться. А то на ровном месте придумали себе дурацкую проблему и чуть не расстались навсегда. Давай ценить друг друга.
— Давай, давай…
Потом они предались таинству любви. На работу Василий поехал с подкашивающимися ногами. От любви это было, от любви. «Давай» было ключевым словом этой сцены, научной загадкой интеллигентного спора и всего этого рассказа. Но оно не имело никакого отношения к реальной жизни и чувствам этих молодых людей, любящих друга.
Удивительный собеседник
Осенние тучи зацепились за крышу нашего НИИПА (Иркутского научно-исследовательского института промышленной автоматики), они стали обволакивать здание. От соприкосновения теплого воздуха с холодным стали зарождаться слезы конденсата. Потом потоки водных осадков пролились вниз на кустарники акации, серый асфальт и припаркованные автомобили наших начальников, понуро стоящих у главного входа. Настроение было мерзкое, природа плакала. Плакал и Николай Сергеевич. Он вчера был на свадьбе.
Но эта свадьба была не его. Он был гостем на свадьбе своей невесты. Ах, как это тяжело. Сердце ныло, и оно было готово разорваться на части.
«Моя Катенька, мой котенок — чужая жена. Моя любимая уже не моя», — стучало в виски и корежило сознание молодого инженера.
Он поднялся на лифте на шестой этаж в свою аудиторию №617. Широко распахнул окно, встал на подоконник и приготовился выброситься вниз. Как вдруг его порыв охладил голос Прокофия Рудольфовича:
— Колян, я уже всю паутину с окна убрал, можешь не беспокоиться. Пойдем лучше накатим по пятнадцать капель спирта-ректификата.
Весь состав их лаборатории был отправлен в колхоз на уборку урожая, из рядовых на институтском хозяйстве они остались вдвоем. Николай Сергеевич сделал движение рукой, типа проверил заоконную чистоту, и направился в аудиторию следом за Прокофием Рудольфовичем.
— Прокофий, ты когда-нибудь гулял на свадьбе своей невесты? — с надрывом в голосе, чуть не рыдая, вопрошал Николай Сергеевич, разливая спирт из колбы в граненые стаканы.
Глаза Прокофия Рудольфовича уставились на собеседника пристально. Казалось, что они как два темно-коричневых паука, моргая мохнатыми ресницами-лапками, начали подтягивать нить разговора к себе.
— Хмм, — послышался выдох его обожженных спиртовыми парами легких.
Захрустел маринованный огурец.
— Понимаешь, Рудольфыч, я смотрел как ее, моей Катеньки, глаза выискивали в толпе мое лицо. А когда наши взгляды встречались… Ой, как мне больно. Ведь это я должен быть на этой свадьбе женихом. Это я дружил с Катенькой три года. Это я был ее первым мужчиной. Это со мной она, моя любимая Катя, строила планы на всю последующую жизнь. Это она меня целовала ласково и нежно… Как дальше жить? Ничего не понимаю. Это я должен был сказать моему Котеночку: «Выходи за меня замуж». Но не сказал, все тянул и тянул время. А он сказал, он позвал, и она, уставшая ждать этих сокровенных слов от меня, пошла за ним. Теперь он жених, а не я. Ах, как мне тяжело. Как тяжело. — Николай Сергеевич горько заплакал, как маленький ребенок, у которого злые люди отобрали любимую игрушку.
— Уфф, — раздался снова выдох Прокофия Рудольфовича, проглотившего очередную дозу спирта.
Казалось, что его глаза, как две сороконожки, моргали длинными ресницами-ножками, подбираясь в сочувствии все ближе и ближе к душевной боли собеседника.
«Какой же он внимательный и чуткий, этот наш Рудольфович, — подумал Николай Сергеевич. — Зря его все считают черствым бирюком. Он вон какой чувственный и заботливый».
— Ах, какие глаза у моей Катеньки, — снова застонал Николай Сергеевич. — Как же я буду жить завтра без этого изумрудного драгоценного света ее милого и любимого взора? Как я смогу существовать завтра без легкого прикосновения ее губ, без ее трепетных и нежных объятий? Как жить завтра-а-а? — Слезы сильнее мрачных дождевых вихрей захлестнули нашего молодого инженера.
Теперь и на улице, и в нашей лаборатории бушевал осенний дождь. Николай Сергеевич, исповедавшись, вопрошающе смотрел на своего собеседника. Казалось, что глаза Прокофия Рудольфовича, как две букашки, поползли навстречу завтрашнему дню.
Его хрипловатый голос начал вещать:
— Т-а-а-к, завтра у нас будет пятница. Опять с Лехой Дулиным поедем на рыбалку. Прошлый раз клев был на мормышку. Блин, два раза угадать поклевки будет очень сложно. Наверное, прикупим на Бестужева свеженьких опарышей и немного мотыля. Там фирма для рыбаков «Клевый продукт» находится. Короче, завтра все будет зашибись! — заключил свою речь Прокофий Рудольфович, зычно выдыхая после принятия очередной дозы спирта. — Уф-ф-ф, хорошо пошла, родимая. Жисть прекрасна!
Жениться на жене любовника своей собственной жены
Какая-то, блин, сложная формула в названии получилась. В реальной жизни все намного проще. Попробую рассказать о такой житейской истории. Однажды Геннадий Павлович пригласил к себе домой на празднование Нового года сослуживцев. Красавица Клавдия Петровна Хлебникова работала в нашей лаборатории дробильных установок Научно-исследовательского института промышленной автоматики (НИИ ПА). А ее муж, Аркадий Соломонович Штепсель, был профессором Иркутского государственного университета. Такой долговязый ботаник. «Извольте, позвольте, будьте так любезны, милостивый государь», — тьфу, противно слушать речи этого слюнявого гада.
«Правда, сначала я им восхищался, как гигантом мысли, отцом современного математического анализа тонких структур межгалактического газа и плотности термодинамических энергий белых карликов», — размышлял наш герой. Что такое белые карлики? Нет, это не блондинистые человечки среди здоровенных негритянских амбалов в джунглях Африки. В нашей Вселенной, помимо молодых звезд видимого спектра, существует огромное количество звезд, горящих едва заметным тусклым светом. Это и есть белые карлики — звезды, уже прошедшие практически полный цикл эволюции, звездная карьера которых катится к закату. Так вот, вскоре после совместного семейного новогоднего пиршества я вдруг начал ощущать охлаждение моей красавицы жены к своей скромной персоне. Другими словами, наша, некогда полная страстей, идиллия покатилась в сторону заката. «Межгалактический газ между нашими с Галочкой галактиками стал припахивать сероводородной гнилью — запахом супружеской измены, — продолжал размышлять уже не очень молодой ученый. — Успокаивает, в некоторой степени, то, что в нашей галактике существует до полутора тысяч белых карликов. Полторы тысячи — это довольно много, учитывая возраст Вселенной, то есть за 13—14 миллиардов лет существования нашей галактики Млечный путь в ней скопилось уже внушительное количество звезд в преклонном возрасте, ожидая своей дальнейшей участи. Если брать в расчет сотни, десятки сотен других галактик, то это число соответственно многократно увеличится. Учитывая небольшие размеры, которые свойственны таким звездам, в действительности их может оказаться значительно больше. Такая же судьба белых карликов ожидает и наше Солнышко, которое сейчас своим теплом согревает планету Земля, давая жизнь огромному многообразию представителей флоры и фауны. Вот и я уже не являюсь яркой звездой на небосклоне нашей с Галиной Васильевной семейной жизни. Потух я, потяжелел и измельчал. Хорошо, что хоть не протух и не отчаялся совсем. Так, к сожалению, бывает. Любовь может тоже умереть раньше, чем сам человек».