Сергей Кумиров – Память души. Книга вторая (страница 6)
Он вздохнул. Глубоко, полной грудью.
— Тогда... тогда это будет больно. Но честно. И ее свобода важнее моего желания обладать. Я понял это только сейчас, спустя сотни лет. Лучше поздно, чем никогда, да?
Я начал мягко выводить его из погружения. Он открыл глаза. В них стояли слезы и свет одновременно.
— Знаете, — сказал он тихо. — Я сейчас позвоню ей. И скажу, что больше не буду давать денег. И что я ее люблю. И что я даю ей полную свободу. И что я буду счастлив, если она останется. Но если она захочет уйти — я пойму.
— Страшно? — спросил я.
— Очень, — признался он. — Но там, в той жизни, я умер, так и не узнав, что такое настоящая любовь. В этой жизни я хочу узнать.
Он встал, пожал мне руку. Крепко, по-мужски.
— Я понял главное, — сказал он уже у двери. — Настоящая любовь — это просто быть рядом. Просто поддерживать. Без условий.
Дверь за ним закрылась. А я еще долго сидел в своем кресле, глядя на зажженную свечу. И думал о том, что этот девятнадцатилетний парень сегодня стал на целую жизнь старше. И на одну кармическую цепь свободнее.
Я затушил свечу и улыбнулся. Вечер обещал быть добрым.
Я люблю этот мир
Она пришла в мой кабинет в дождливый вторник — с глазами цвета осеннего неба и привычкой держать ладони сложенными у груди, будто прикрывая что-то хрупкое внутри. Хороший специалист, любит животных, работает с ними много лет — а поговорить пришла про страх. Тот самый, липкий, подкатывающий к горлу каждый раз, когда нужно выйти вперед, заявить о себе, показать миру то, что умеешь.
— Я словно стою за прозрачной стеной, — сказала она, перебирая край шерстяного пледа. — Все вижу, все чувствую, а шагнуть не могу.
Я заварил нам чай с чабрецом — в такие сессии особенно важно, чтобы пахло домом и землей — и включил диктофон. Ее дыхание постепенно замедлилось, плечи опустились, и я повел ее туда, где время становится прозрачным.
Сначала она увидела траву. Не просто траву — целое море зеленого, высокого, поющего на ветру разнотравья. А потом поняла, что стоит коленями на этой траве и сама она… огромна. Ладони — как два больших блюда, в которых умещается целая стайка мелких существ. И она поет. Не песню в нашем понимании, а то, что звучало до нот и гамм — голос самой Земли, низкий, вибрирующий, проходящий сквозь каждую травинку и каждый камень. И она подпевала ему, как подпевают родному существу, которое любишь больше жизни.
— Я — Творящая, — прошептала она с закрытыми глазами, и голос ее дрогнул от узнавания. — Я создаю… создаю жизнь.
Она была женщиной-великаном. Не в сказочном, а в самом что ни на есть изначальном смысле — из тех, кого потомки назовут титанами, а то и вовсе забудут. Ее народ жил в резонансе с планетой, и каждое их творение рождалось из этой связи, из этой любви. Им не нужны были машины, чтобы косить траву — они просто создали кроликов. Маленьких, пушистых, с чуткими ушами и вечно шевелящимися носами. Они запускали их в высокую траву, и кролики делали свое дело: укорачивали зелень, тут же превращали ее в удобрение и мягкими лапками втаптывали обратно в почву. Круг замыкался — чисто, ладно, с пользой для всех. Идеальная экосистема, рожденная из заботы, а не из нужды.
Она создавала их с радостью. Вылепливала из глины и солнечного света, вкладывала в уши любопытство, в лапы — прыгучесть, в хвостик — умилительную дрожь. И когда первый кролик, смешно дернув носом, принялся за траву, она засмеялась так, что эхо пошло по долинам. Она любила их всех — и кроликов, и птиц с хрустальными голосами, и огромных мохнатых зверей, что паслись в северных лугах. Каждое существо было нотой в симфонии, которую они с Землей писали вместе.
Людей тоже создавали они. Не как рабов, не как слуг — как младших братьев и сестер. Чтобы любовались, чтобы продолжали песню, чтобы добавляли свои голоса в общий хор. И поначалу все так и было. Люди жили среди животных, понимали их язык без слов, гладили пушистые спины и пели те же мелодии, что пела сама планета. В их глазах отражалось небо, а в сердцах — тихая, уверенная радость бытия.
А потом пришло заражение.
Она рассказывала об этом шепотом, и по ее щекам текли слезы. Слезы не этой жизни — той, древней, огромной, в которой каждое чувство было размером с горный хребет.
— Они пришли не на кораблях, — сказала она, сжимая подлокотники кресла. — Они пришли… изнутри. Тонкие, как мысли, но липкие, как страх. Паразиты. Инопланетные сущности, которым нужна была энергия. Наша энергия. Энергия любви, радости, созидания. А где ее больше всего? В людях, которых мы создали открытыми и доверчивыми.
Она видела, как это происходило. Сначала у человека чуть тускнели глаза — словно кто-то выкручивал фитиль внутренней лампы. Потом он начинал смотреть на зверя не с любовью, а с расчетом. Можно съесть. Можно продать. Можно убить ради забавы. Раньше они жили в мире, а теперь один поднял руку на того самого кролика — и разорвал его с криком, похожим на победный вой. И этот вой подхватили другие — уже зараженные, уже проглоченные паразитами изнутри.
Искажалось все. Любовь стала называться зависимостью, владение — свободой, убийство — необходимостью. Радуга счастья, которая раньше висела над каждым поселением людей, съежилась в серую дымку страдания. Война — вот что они принесли с собой. Не как явление, а как постоянный, гудящий фон жизни. Горе стало таким привычным, что без него уже казалось ненормально.
— Я стояла на холме и смотрела, как горит лес, который я растила три тысячи лет, — ее голос стал совсем тихим. — И я поняла, что не могу это остановить. Я могу создать кролика, но не могу изгнать паразита. А все, что я создам теперь… они испортят. Извратят. Сделают оружием или товаром. И тогда я… закрыла сердце.
Она показала, как это было: огромная женщина-великан на фоне пылающего неба, медленно кладущая обе ладони на грудь и словно завинчивающая невидимый вентиль. Свет, который лился из нее, начал гаснуть. Боль ушла — но ушла и радость. Осталась только глухая, защитная стена. «Все равно испортят», — сказала она себе тогда. И перестала творить.
— Но я же все равно здесь, — прошептала она уже в настоящем, открывая мокрые глаза. — Зачем я возвращаюсь?
Я молчал, давая ей самой услышать ответ, который уже звучал в тишине кабинета. И она услышала.
— Я люблю этот мир, — выдохнула она. — Несмотря ни на что. Моя душа помнит, каким он был. Каким он МОЖЕТ быть. И каждый раз, рождаясь снова в этом маленьком теле, я ищу… я ищу способ открыть сердце заново. И помочь вспомнить другим.
Мы сидели долго. За окном перестал лить дождь, и в мокром асфальте отразился первый робкий луч. Я смотрел на нее — на эту девушку, которая любит животных, хорошего специалиста, которая боится проявляться — и видел не страх. Я видел великаншу, которая боится не того, что ее не оценят, а того, что ее творение снова исказят, причинят боль, пустят по ложному следу. Но самая суть ее души — творить и петь вместе с Землей — никуда не делась. Она просто ждала, когда ее вспомнят и разрешат себе снова звучать.
— Знаете, — сказала она, уже собираясь уходить и поправляя воротник пальто, — сегодня, когда выйду, я, наверное, спою. Просто так. Без повода. Мне кажется, я помню мелодию.
Я улыбнулся. Где-то глубоко под землей, под слоями асфальта и бетона, планета тоже это услышала и тихонько подстроила свою вибрацию под ее будущую песню. Паразиты все еще здесь, но и великаны возвращаются. И первый шаг к возвращению — позволить своему сердцу снова биться в ритме любви к этому миру, даже если он пока несовершенен.
Дверь закрылась. Я подошел к окну и увидел, как она идет по лужам, и плечи у нее расправлены, а губы шевелятся — то ли напевает, то ли здоровается с каждой пролетающей птицей.
Кажется, сегодня на Земле стало чуть больше света.
Пещера самурая
За окном шумит город, но здесь, внутри, время течет иначе. На кушетке лежит мужчина, назовем его Андрей. Успешный, сорок лет, крепкая семья, бизнес. Но взгляд — как у зверя, который носом уперся в невидимую стену.
— Понимаешь, — говорит он, — все вроде есть. И сила, и ум, и возможности. А сделать шаг вперед — не могу. Вот здесь, — он кладет ладонь на грудь, — будто засов. И страх. Холодный, липкий. Будто шагнешь — и все, конец.
Он закрывает глаза. Дышит глубоко. Погружение дается легко. Пелена.
И вот уже не кабинет, а сопки, поросшие кривыми соснами. Слышу звон металла. Это не бой, это мясорубка. Крики рвут горло на незнакомом языке. И в этом аду — Он. Молодой. С забранными в хвост жесткими волосами. Руки в мозолях от катаны сжимают рукоять так, что белеют костяшки. Он не просто сражается — он танцует. Каждое движение отточено, каждый выпад смертелен. В груди — огонь битвы и пьянящая радость бытия. Он любит эту жизнь. Любит неистово: вкус рисовой каши на рассвете, запах мокрой хвои, смех товарищей у костра.
Удар. Он пропускает. Вскользь. Древко чужого копья рассекает бок чуть выше бедра. Не смертельно. Больно и обидно. Кровь горячей струйкой бежит по ноге.
И в этот момент огонь в груди гаснет. Его заливает ледяной волной. Страх смерти.
Он пришел не как трусость. Он пришел как животный, парализующий ужас. Будто кто-то выключил тело. Ноги перестали слушаться. Руки повисли плетьми. Он слышал только стук своего сердца, который отдавался в ушах: «Все. Сейчас. Оборвется. Все, что я люблю, исчезнет».