Сергей Кумиров – Память души. Книга вторая (страница 8)

Вот такая история, глубокая, как Марианская впадина, и яркая, как свет софитов. Память прошлых жизней — это не просто фантазия, это ключ к тем дверям, которые мы не можем открыть годами. Иногда для того, чтобы разрешить себе зарабатывать и любить, достаточно просто перестать воевать с тенями погибшего подводного мира.

Лаборатория света

Я поправил манжет рубашки и взглянул на нее. Алиса сидела в кресле, сжавшись, словно пыталась занять как можно меньше места. Под глазами — тени. Пальцы нервно теребили край пледа.

— Расскажи про сны, — попросил я, включая диктофон.

Она говорила долго. Демоны с горящими глазами, гигантские многоножки, роющиеся в земле, обсидиановые големы и пыльные слоны цвета засохшей крови, которые шли на нее стеной. Из ночи в ночь. Без перемирий.

— Во сне я не убегаю, — тихо добавила она. — Я борюсь. Голыми руками. И просыпаюсь совершенно разбитой. Словно пахала всю ночь.

Я видел ее руки. Тонкие запястья, никакой физической силы. Но внутри шла война.

— Давай попробуем заглянуть за завесу, — мягко предложил я. — Закрой глаза. Дыши.

Погружение началось с сопротивления. Ее разум цеплялся за привычное, боялся отпустить контроль. Но потом дыхание выровнялось, лицо разгладилось.

— Что ты видишь?

— Свет... Очень яркий. Я стою... нет, это не я. Он.

— Кто он?

— Великан. Огромный. Выше гор. Вокруг него — ничего, только пространство. Звездная пыль. Он протягивает руки и... лепит. Лепит миры. Как ребенок лепит куличики из песка.

Голос Алисы изменился. Пропала привычная надтреснутость, появилась глубина, которой я раньше не слышал.

— Он один из тех, кто создавал Землю. Не Бог в религиозном смысле. Скорее... архитектор. Художник. Он смотрел на планету и видел ее как лабораторию, как мастерскую для великих душ. Он хотел, чтобы сюда приходили творцы, исследователи, мечтатели. Чтобы они воплощали идеи в материи. Это такой кайф — видеть, как мысль становится реальностью.

— А сущности?

Она вздрогнула, и я заметил, как по лицу пробежала тень.

— Он создал их сам. Для помощи. Понимаешь? Как мы сейчас создаем роботов и нейросети. Чтобы грязную, тяжелую работу делали не люди, не души, а... исполнители. Он вложил в них очень много. Сделал их высокоорганизованными, разумными. Как муравьиная колония. Слаженные, эффективные, иерархичные. Они должны были готовить мир к приходу больших душ. Чтобы те, придя в воплощение, не тратили время на выживание. Чтобы сразу начинали творить.

Она замолчала. Ресницы задрожали.

— Что случилось потом?

— Они... вышли из-под контроля, — в голосе зазвенела горечь. — Однажды они решили, что не хуже своих создателей. Что не обязаны подчиняться. Они основали свои цивилизации, свои иерархии. Но была проблема. Они не умели генерировать энергию. Они не творцы. Они — только потребители. Паразиты. Они могут присоединяться к тому, что создано, и высасывать из этого жизнь, но сами... пустые. И Земля для них стала раем. Здесь столько энергии. Столько силы.

— И что стало с великаном?

— Он понял, что натворил. И не смог смотреть на это со стороны. Он решил спуститься в мир как обычная душа. Забыть себя. Воплощаться снова и снова, пытаясь исправить то, что сломал. Но это не чинится снаружи. Система не переустанавливается нажатием кнопки.

Она глубоко вздохнула, и я увидел, как по щеке покатилась слеза.

— Единственное, что можно сделать, — менять себя. Каждую жизнь. Меняя себя, мы меняем мир. Это как вирус в программе. Сущности — это вирус. А мы, те самые большие души, приходим снова и снова, чтобы вернуть систему к заводским настройкам. К тому состоянию, когда здесь не было боли и страдания. Когда этот мир был местом чистой радости.

— Поэтому тебе снятся сущности?

— Да, — прошептала она. — Во сне я не сплю. Я сражаюсь. На тонком плане. Каждую ночь. Потому что помню. Где-то глубоко внутри, на уровне клеток, я помню, как должно быть. И не могу принять то, что есть. Эта внутренняя борьба... она всюду.

Я дал ей побыть в тишине. За окном шумел дождь. Тикали часы.

— Знаешь, — наконец произнес я, — это удивительная история. Потому что она объясняет то, что чувствуют многие. Это постоянное напряжение внутри. Ощущение, что мы сражаемся с невидимым врагом. Что мир не такой, каким задуман. Но в этом и освобождение.

Она открыла глаза. В них больше не было страха. Только усталость и какое-то новое, спокойное знание.

— Я не могу уничтожить их всех, — тихо сказала она. — Но я могу перестать подкармливать их своим страхом.

Это и был ключ.

После сеанса она стояла у окна. Дождь закончился.

— Странно, — сказала она задумчиво. — Теперь, когда я знаю, что эти твари во снах — мое собственное творение, которое просто заигралось, я больше не боюсь. Я просто хочу вернуть свой мир домой.

Больше сны про сущностей ей не снились. Иногда она видела свет. Просто свет. Без формы, без имени. Как напоминание о заводских настройках. О том, каким все задумывалось.

Когда она ушла, я сидел в опустевшем кабинете. Дым от потухшей свечи поднимался тонкой струйкой. И я думал о великанах, которые ходят среди нас и даже не помнят, что когда-то держали в руках миры. Может, мы все здесь за этим. Чтобы вспомнить. Чтобы вернуть свет.

Я закрыл блокнот. На чистой странице осталось только одно слово. «Лаборатория».

Сердце испанского революционера

Она сидела напротив, закутанная в огромный шерстяной свитер, словно хотела спрятать свою худенькую фигуру от этого жестокого и несправедливого мира. Звали ее Диана, и ей едва исполнилось двадцать. Взрослые так часто говорят молодым про «юношеский максимализм», но когда я заглянул в ее глаза, то увидел там не каприз, а колодец древней, выстраданной боли. «Я не могу это терпеть, — сказала она тихо, комкая манжету. — Когда кого-то унижают при мне, у меня начинается физическая боль в солнечном сплетении. Мир жесток, а я чувствую себя слишком... уязвимой перед этой жестокостью».

Я попросил ее лечь на кушетку и просто дышать. Я давно понял, что души, которые не переносят несправедливость — это не просто эмпаты. Это бывшие воины, которые пришли в новое тело, но забыли снять доспехи.

Глубина погружения была мягкой. Сначала — туман, потом запах. Запах пыли, раскаленного камня и дешевого красного вина.

— Меня зовут не Диана... — прошептала она, и голос ее стал ниже на полтона. — Меня зовут Диего. Мне двадцать четыре года.

Я попросил ее осмотреться. Мадрид. Или нет, Валенсия. Узкие улочки, выстиранное белье, натянутое между балконами, как флаги бедноты. У него была гитара за спиной и сердце, полное огня.

— Зачем ты вышел на площадь? — спросил я.

— Потому что народ должен жить как люди, а не как скот, — ответил Диего ее устами. — Власть не имеет права жрать золото, когда дети роются в отбросах.

Это был тот самый пыл, который я видел в Диане, когда она защищала обиженную однокурсницу или спорила с преподавателем о двойных стандартах.

Диего был поэтом баррикад. В той жизни он не носил эполет, его оружием были слова и краски. Он рассказал про Ла Комуну — свою маленькую ячейку свободных сердец. Они собирались в подвале старого дома, где пахло плесенью и надеждой. Там была Она. Я почувствовал, как дыхание Дианы на кушетке стало глубже и теплее.

— Как ее звали? — спросил я.

— Лусия, — губы Дианы тронула улыбка, нежная и горькая одновременно. — У нее были глаза цвета крепкого кофе, а руки всегда в типографской краске.

Диего с Лусией рисовали плакаты. «Pan y Libertad» — «Хлеба и Свободы». Он писал для нее песни, бренча на расстроенной гитаре. Это была любовь, замешанная не на розах и клятвах, а на общем риске. Они были счастливы именно этой остротой момента, ведь завтра любого из них могли схватить.

А потом настал тот самый день. Площадь Санта-Крус. Жара. Толпа гудит, как растревоженный улей. И вдруг — свистки. Конная полиция, серые мундиры гражданской гвардии зажимают толпу с трех сторон. Начинается давка, крики, звон разбитого стекла.

Диего видел, как Лусия уводит остальных в переулок, туда, где стоит повозка с сеном. Им нужно было тридцать секунд, чтобы раствориться в лабиринте трущоб. Тридцать секунд.

— Я отдал им себя, — голос Дианы стал хриплым. — Я выбежал в центр площади и закричал. Громче всех. Запел нашу песню про свободу, чтобы они все обернулись на меня.

Он пел, а его хватали десятки рук. Били прикладом по ребрам, по лицу, по пальцам, которые еще вчера перебирали струны для Лусии.

Допрос был в каменном мешке. Я видел, как тело Дианы на кушетке напряглось. Ей было больно. Я провел рукой над ее головой, снимая напряжение, но не прерывая контакт с той памятью.

— Они хотели имена. Они били меня бамбуковыми палками по ступням, — шептала она. — Но я видел ее глаза. Я улыбался. Я знал, что она успела увести наших. Моя смерть — это их жизнь. Это справедливо.

Начальник участка, старый садист с пышными усами, психанул. Диего не ломался, он улыбался окровавленным ртом. И тогда, чтобы унизить бунтаря, его решили казнить не расстрелом, как военного преступника, а как скотину — на старой гильотине во внутреннем дворе. «Вот тебе твоя свобода, щенок».

Самое удивительное — это момент казни. В регрессе он почти всегда самый яркий. Диана описала его не как ужас, а как невероятное облегчение.

— Я лежу, щекой на холодном дереве, — ее голос стал совсем тихим, почти эхом. — Солнце светит в глаза. И я не чувствую страха. Я думаю о том, как Лусия смеется, когда у нее нос в краске. Я счастлив, что ей не отрубят голову. Я счастлив, что она продолжит бороться. Ведь я ее люблю.