Сергей Кулик – Сафари (страница 58)

Я ездил по районам, где должны создаваться новостройки, намеченные «проектом Шире»: гидроэлектростанция, плотины, насосные станции, ирригационные каналы. По мнению авторов всех этих намечаемых строек, после их осуществления восстановится нормальное функционирование системы Ньяса — Шире, поднимется уровень воды в реке, обводнится высыхающая долина, в общем район будет спасен. Гидростанция даст энергию для освоения бокситов Мландже, новые орошенные земли — фрукты для консервной и хлопок — для текстильной промышленности, плотина стабилизирует уровень Ньясы, позволит приступить к строительству портовых сооружений. Все это даст работу населению, сократит отходничество.

На бумаге план выглядит весомо и аргументированно. Но с его страниц в долину Шире пока что перекочевала лишь гидростанция «Нкула фоле». Остальные объекты не строятся. Первые турбины ГЭС уже работают, но ввод остальных мощностей также поставлен под вопрос. Дело в том, что Португалия и ЮАР задумали строительство огромной гидростанции «Кабора Басса» на Замбези. Им гораздо выгоднее — и по экономическим и по политическим соображениям, — чтобы Малави покупала электроэнергию у них, а не строила собственные ГЭС. Разработку бокситов также прибрали к рукам промышленники из ЮАР. Таблички с фамилиями шотландцев-фермеров под Блантайром заменяются бурскими именами. Южноафриканским самолетам запрещены посадки на аэродромах почти всех стран независимой Африки. Но с блантайрского аэропорта Чилека я улетал именно таким самолетом.

Осторожно планируя над окутанным туманом аэродромом, самолет медленно начал набирать высоту. С юга, где возвышается овеянная легендами гора Мландже, на Малави надвигались грозовые тучи…

БОТСВАНСКИЕ САФАРИ

То, что Республика Ботсвана — отнюдь не наиболее посещаемая страна Африки, я понял еще в Найроби. Чиновник отделения конторы Кука (да-да, того самого Кука, что помогал маршаковскому мистеру Твистеру путешествовать по белу свету) долго переспрашивал название ботсванской столицы — города Габероне, рылся в толстенных томах авиационных справочников и все же не выдал мне билет в тот же день. Лишь на следующее утро, запросив Лондон, он позвонил мне и сообщил, что лишь два авиационных рейса связывают Ботсвану с внешним миром. Один из них начинается в Йоханнесбурге, другой — в замбийском городе Ливингстоне. Естественно, я предпочел последний вариант.

Северная Ботсвана поражает суровостью, неприветливостью своей природы. Кажется, что под летящим почти над самой землей самолетом простирается не раскаленная солнцем земля, а каток, слегка припорошенный снегом. Это Макарикари — гигантский, тянущийся на сотни километров солончак, поблескивающий кристалликами солей. В Южной Африке такие солончаки называют панами. В редкие в этих местах дождливые периоды, которые обычно случаются раз в десять — двенадцать лет, пэн превращается в непроходимое вязкое болото. Концентрация минеральных веществ здесь настолько велика, что гибнущие в его топях животные, пропитавшись солями, не разлагаются, а превращаются в мумии.

В тридцатиместном «фрэндшипе» моим единственным попутчиком оказался Айван Смит — чиновник ООН, не раз в прошлом бывавший в Ботсване.

— Удивительная страна, — кивнув вниз, обратился он ко мне. — Шестьсот тысяч квадратных километров пустынь и засушливых саванн. Шестьсот тысяч человек населения. Только не думайте, что эти люди этак аккуратненько расселены по всей территории — на каждый километр по одному человеку. Восемьдесят процентов населения страны живет в южной части, вдоль границ с Южно-Африканской Республикой. Весь запад и центр Ботсваны заняты пустыней Калахари, где кочуют двадцать шесть тысяч бушменов и четыреста готтентотов. На востоке — лишенная рек саванна, а на севере — непроходимые болота Окаванго, где живут только профессиональные охотники да звери.

Первую остановку самолет делает в Мауне — единственном городе ботсванского севера. Смит отправился дальше, в Габероне, а я остался, поскольку был твердо уверен: в этом оазисе, созданном людьми среди песков и болот, обязательно можно найти что-нибудь интересное. Маун — это огромный крааль, несколько рядов конусообразных соломенных хижин, огибающих расположенный в центре загон для скота. Улиц здесь нет, между хижинами оставлены лишь узкие проходы, где в грязи копошатся голые дети. Иногда по краалю проходят вооруженные луками и копьями африканцы, волоча за собой окровавленные туши зебр и антилоп. Для обитающего в этих краях племени батавана охота, как и тысячи лет тому назад, остается одним из основных средств к существованию.

Чуть поодаль от африканских строений европейская гостиница и пивной бар — единственный «культурный центр» Мауна, где по вечерам собирается местный «белый бомонд». Главные завсегдатаи здесь — профессиональные охотники и ловцы диких зверей — саженные рыжебородые детины в костюмах «сафари», залитых свежей кровью только что подстреленных жертв. Здесь же можно встретить чиновников в пробковых шлемах, приехавших в эту глухомань из ЮАР или Англии в надежде скопить капиталец, визгливых девиц и длинноволосых американских парней, совершавших на мотоциклах пробег по пустыням Южной Африки. Но самым интересным посетителем этого бара, с которым меня познакомили, оказался Летсхолатабе Мореми I — верховный вождь батавана. Он сидел за персональным столом в окружении шумной свиты молодых парней, без устали подносивших ему все новые кружки пива.

Современный африканский вождь — совсем не обязательно беззубый старец, увешанный амулетами и украшениями из ракушек или страусовых перьев. Двадцативосьмилетний Мореми — выпускник Оксфорда, а его жена получила образование в Швейцарии. Несмотря на свою принадлежность к старому феодальному роду, он довольно Трезво и критически смотрит на современную ботсванскую действительность и, как я впоследствии узнал в Габероне, слывет «левым» среди племенной верхушки республики.

— Не являюсь ли я, племенной вождь, анахронизмом, пережитком прошлого? — лукаво улыбаясь, повторил мой вопрос Мореми. — Сейчас у нас идет много споров по этому поводу. Правительство республики старается уничтожить институт вождей, ограничить их влияние на политическую жизнь. В те времена, когда моя страна была известна миру как английский протекторат Бечуаналенд, вожди восьми основных племен, составляющих народность бечуана, пользовались неограниченной властью, фактически они могли распоряжаться всеми землями и скотом, принадлежащим племени. Но после 1966 года, когда была провозглашена независимость Ботсваны, центральное правительство старается урезать нашу власть. Тем не менее среди населения деревенские и верховные вожди еще имеют очень большое влияние: к ним обращаются, как к судье, как к человеку, умеющему читать и писать, или просто за советом. Прежде чем изгонять вождей, надо прислать в ботсванские деревни судей, счетоводов, авторитетных чиновников, которых у нас еще нет. Так что, на мой взгляд, сама ботсванская действительность пока что определяет необходимость в вожде, пусть даже с ограниченными правительством правами. Поверьте, вожди в Ботсване сейчас вовсе не главная проблема. Есть куда более насущные задачи, требующие быстрого решения.

— Вот возьмите, к примеру, мое племя, — продолжал Мореми. — У батавана много скота, но мы бедны, потому что продать скот очень сложно. Дорог здесь нет, воды тоже, а до ближайшей железнодорожной станции добрых шестьсот километров. Пока скот перегонишь туда своим ходом, от него остаются лишь кожа да кости, многие животные умирают, заболев сонной болезнью. К тому же даже в городе продать коров не так легко, потому что они есть у всех, а денег нет почти ни у кого.

Я бы с удовольствием показал вам нашу землю, но, к сожалению, не смогу: завтра открытие парламента, надо лететь в столицу. Да на машине здесь и не проедешь. В гигантских болотах Окаванго, которые окружают Маун, вязнет самый сильный лендровер. Поэтому многие охотники-европейцы имеют собственные авиетки. Я узнаю, кто из них летит на север, в Окаванголенд, и попрошу показать вам эту землю.

Мореми сдержал слово. К концу вечера он подвел ко мне здоровенного рыжебородого шотландца.

— Боб Хэрри, — представился тот. — Завтра я лечу на самый север Окаванго, в Сепопа, где вчера охотился на бегемотов. Все зубы, клыки и ноги в авиетке не уместились и теперь мне надо вернуться за оставшейся добычей. Буду рад попутчику, тем более что вы — первый русский в этих местах.

— Окаванго — это настоящая ловушка для животных, созданная самой природой, — бойко разворачивая свой самолетик над Мауном, рассказывал Боб. — Когда в соседних Замбии и Намибии начинается сухой сезон, на эти болота переселяются огромные стада слонов, носорогов, буйволов, зебр и антилоп. Приходят звери и с юга, со стороны Макарикари. Через две-три недели после наступления засухи их скапливается огромное количество. А идти дальше некуда. Путь назад отрезан уже успевшей выгореть за это время раскаленной соленой пустыней, а впереди, в глубине Окаванго, — топкие, еще не успевшие высохнуть болота. Тут и наступает страда для охотников.