Сергей Кулик – Кенийские сафари (страница 62)
Еще одно свойство, которым якобы также обладают ибиры от рождения — «дурной глаз». Это — демоническая сила, которая, как считают некоторые сомалийцы, даже неподконтрольна ибирам. Поэтому ибир, обратив свое внимание на ту или иную вещь, и тем самым «указав ее этой силе», помимо своей воли наводит на нее порчу. Увидел ибир «дурным глазом» верблюда, похвалил его — и, хочет того ибир или нет, верблюд погибнет. Пожелал он красавице здоровья — вскоре она зачахнет. Зачастую за «дурной глаз» принимают в этих местах и фотоаппарат. Поэтому мне, всегда обвешанному камерами, приходилось в Ваджире особенно тяжело.
Большинство сомалийцев видят спасение от ибиров, колдунов и злых людей в ношении амулетов. Однако, поскольку амулет предохраняет лишь от одной «разновидности» зла, некоторые особенно суеверные люди навешивают на себя по два-три десятка, а то и более амулетов. Желающие избавиться от сглаза зашивают в амулеты — крохотные кожаные мешочки — отнюдь не только кусочки пергамента, на которых начертаны отрывки из сур. В амулет прячут или кусочки шкуры зверей, некогда служивших тотемом рода, или высушенные внутренности львов, слонов и других «могущественных» животных, способных отпугнуть врага, или выточенные из известняка миниатюрные фаллосы, целебные травы, зубы крокодилов и кусочки рога носорога. Это достаточно красноречиво свидетельствует о силе доисламских культов в сознании обладателей этих амулетов.
Видел я в Ваджире и старика, последователя одной из мусульманских общин — «джамаа», продававшего у водопоя «настоящие амулеты», в которые были зашиты изречения из Корана. Цена одинаковых на вид кожаных мешочков всегда соответствовала виду их покупателя. Бедняку амулет был отдан за пять шиллингов, величественному старцу в дорогой шелковой чалме — за сорок. Я решил, что продавец сам назначает цену, приноровляя ее к внешнему виду покупателя.
Однако, когда я поинтересовался у торговца, во что амулет обойдется мне, старик удивленно поднял бровь:
— Сколько дашь, — ответил он.
— А какова цена?
— Нет цены. Чем больше заплачено за амулет, тем дольше и лучше он служит. Все в твоих руках.
Это, конечно, мудрая уловка. При таком подходе к эффективности амулета любой покупатель будет выкладывать последние деньги. Экономия в данном случае равносильна мотовству.
Как правило, последователи джамаа не только торгуют амулетами. В сомалийских районах Кении они своеобразные мусульманские миссионеры, ведущие ту же работу, что марабуты в странах сахельской Африки. Они проповедуют Коран, однако учитывая умонастроения сомалийцев, не навязывают им мусульманской культуры и диктуемого исламом образа жизни. Напротив, они скорее пытаются приспособить догмы Корана к местному укладу, обычаям и традициям. Такого проповедника, как правило, встретишь в любом более или менее крупном населенном пункте кенийского северо-востока. Однако редко где здесь можно увидеть пышную мечеть, услышать с минарета заунывный голос муэдзина или увидать мужчин, бьющих поклоны в сторону Мекки. Аллаху здесь вместе с проповедником молются в хижинах.
Страшные болота Лориан
К югу от Ваджира на дороге, идущей через Хабасвейн и Муддо-Гаши в Найроби, караваны верблюдов исчезают. Здесь их вытесняют автомашины, которые во многих районах северо-восточных равнин свободно передвигаются даже там, где вообще нет дорог. «Доступна для автотранспорта», «Проезжая в сухой период», «Преодолима на лендровере круглый год» — такими надписями пестрят подробные карты этого района. Дороги здесь — сами равнины шириной в десятки километров. У караванов и их владельцев появился сильный конкурент — машины, причем, судя по оптимистическим надписям, выведенным на их бортах, дела у автомобилистов идут неплохо. «Мой «форд» — корабль пустыни» — это настоящий вызов верблюду. «С Аллахом и автомобилем не пропадешь» — дерзость, свидетельствующая о прочном положении владельца машины.
Однако и на этой плоской, казалось бы безобидной, равнине есть место, где пропадают не то что верблюды и машины, но даже слоны, бегемоты и носороги, в общем любой, кто попадает туда в неугодное природе время.
Проложив себе узкое порожистое русло у подножий Центральных нагорий и размыв сложенное сланцами плато Мерти, с запада на равнины выходит бурная и быстрая Эвуасо-Нгиро. Скорость ее здесь сразу же резко снижается. Река больше не может нести массу песка и гальки, подхваченную ею в горах, и огромное количество взвешенного в воде материала оседает на равнине. Кое-где река, размывая собственные наносы, течет выше окружающей территории. Но дальше уклон местности делается столь ничтожен, что у реки уже не хватает сил прорваться на восток к Индийскому океану, и Эвуасо-Нгиро, разливаясь вширь, образует внутриматериковую дельту. Так создалась самая большая в Кении система гигантских болот Лориан. Обычно они сухи, и многие африканские водители ездят по ним порой по семь — девять, а то и больше лет подряд, накатывая отличные дороги, поблескивающие кристалликами соли.
Но на девятый-десятый год и в горах, где берет начало Эвуасо-Нгиро, и на равнинах одновременно выпадают сильные дожди. Огромное количество воды внезапно прорывает наносы, в которых над полупустыней течет река, и заливает все вокруг. Затем вода доходит до болот и превращает солончаки в непроходимую топь, обрекая при этом на гибель все живое. Целую неделю я ездил по краю болот Лориан. Это было вскоре после того, как там высохла вода. Восемь слонов, три носорога, десятки антилоп — вот виденные лишь мною жертвы, застигнутые водой посреди солончака и не сумевшие выбраться из его топей. Тут понимаешь выражение: «в пустыне чаще тонут, чем погибают от жажды». В такие годы на несколько месяцев прерывается всякое сообщение между югом и севером сомалийских равнин. Зато Эвуасо-Нгиро в этот период вырывается из плена собственных наносов и через систему болот получает связь с лагом Дера, который перебрасывает ее воды в Джубу, впадающую в Индийский океан.
В те годы, когда река не беснуется, вдоль ее берегов поселяются люди небольшого сомалийского племени аулихан. Они приспособили уклад своей экономики к капризному нраву Эвуасо-Нгиро. Больше чем кто-либо другой из кочевых племен Кении аулихан уделяют внимание земледелию. В то время как мужчины пасут скот в густых зарослях высоких болотных трав — андропогона, диагитории, тифы, — женщины обрабатывают поля. Они селятся по берегам стариц, которые здесь называют «дешеки», и, дождавшись спада воды, сажают на их дне просо, кукурузу, бобы. В тех местах, где Эвуасо-Нгиро течет над равнинами, женщины сообща строят небольшие каналы — «фары», по которым время от времени пускают воду и орошают дешеки. Напоив поля водой, они перекрывают фары землей.
«Женские деревни» земледельцев аулихан, особенно в тех местах, где они строят каналы, бывают немного больше стойбищ кочевников. Местами вдоль реки стоят тридцать-сорок мундулло — цилиндрических хижин под соломенной конусовидной крышей. Рядом с жилищами нередко можно увидать влетеные квадратные сооружения, напоминающие огромные корзины. В них аулихан держат новорожденных телят, которых мужчины не рискнули взять с собой на болота. Для малышей в деревне оставляют также несколько дойных коров. Однако никаких других подсобных помещений вокруг мундулло не строят. В отличие от земледельческих племен банту, окружающих свои жилища многочисленными амбарами и складами на сваях, аулихан хранят зерно под землей, в ямах, выстланных сухой травой и засыпанных толстым слоем прокаленного солнцем речного песка. Сырость, грызуны и насекомые приносят большой урон таким хранилищам.
Расположенные посреди болот стойбища мужчин называют «верблюжьими лагерями». Они представляют собой две круглые площадки, обнесенные срубленными колючими кустами и расчищенные от травы. На одну из них, которая побольше, загоняют скот, а на другую, поменьше, ставят шатры. Порой верблюжьи лагеря расположены в двадцати-тридцати километрах от мундулло, однако ежедневно мужчины доят весь скот и отвозят молоко в деревню, где женщины приготавливают из него порошок или масло. Тридцать километров на верблюде — это целый день. Да еще жара и тряская дорога… Меня всегда интересовало, что остается от молока, транспортируемого таким образом в калебасах через пустыню.
Но как-то в деревне аулихан меня угостили таким только что доставленным из пустыни молоком, и, к моему удивлению, оно оказалрсь совершенно свежим. Сомалийки рассказали мне о средствах, с помощью которых они «консервируют» молоко. Кочевники прекрасно знают скудную растительность своего края и давно-давно распознали ее полезные свойства. Некоторые пустынные колючки, брошенные в костер, горят ароматическим дымом. Над костром развешивают калебасы, и этот дым, окуривая их, пропитывает стенки сосудов веществами, предохраняющими от скисания. Дым других растений обладает дезинфицирующими свойствами. Ведь в пустыне нет возможности расходовать влагу на мытье калебасов и посуды. Обработка ароматическим дымом заменяет здесь воду. Над дымом развешивают одежду и белье, когда их нет возможности постирать; над ним склоняются женщины, желая придать приятный запах и блеск своим волосам. Дым служит здесь духами и мылом.