Сергей Кулик – Кенийские сафари (страница 41)

Из-под колючего куста выбежал шакал, ошалело посмотрел на странную компанию и, поджав хвост, куда-то затрусил. Пару раз из-под наших ног вспархивали крикливые цесарки. Но мы упорно приближались к табунку, не обращая на себя внимания. До зебр остается сто пятьдесят, сто, восемьдесят, шестьдесят метров. Наконец Сенгида останавливает своего осла. Старик осторожным движением передвигает колчан со спины на грудь и достает оттуда стрелу. На ее наконечнике — смертоносный яд. Мы встречаемся со стариком глазами — он показывает мне на роскошного жеребца, стоящего чуть поодаль, метрах в десяти от стада. «Да», — киваю я ему головой.

Сенгида толкает своего осла под хвост, я делаю то же, и мы начинаем медленно продвигаться вперед. Охотник почти слился с животным, они идут словно какой-то единый организм. Тело охотника напряглось, глаза сощурились.

Я бы, конечно, заметил еще что-нибудь интересное, глядя на Сенгида, если бы ослиный хвост вдруг сильно не потянул меня вперед. Оторвавшись от созерцания старика, я, к великому своему удивлению, обнаружил, что осел мой находится сам по себе впереди, а я отдельно бреду за ним, держа в руках лишь пару волосков от хвоста. Не знаю, сколько времени продолжалось это шествие, наверное недолго, потому что ни старик, ни зебры не заметили моего самостоятельного выхода в саванну. Животные, отвернувшись от нас, полудремали.

Я быстро укрылся за осла и попытался обычным способом сдвинуть его вперед, но осел идти не хотел. Очевидно, рывок, прервавший мое любование Сенгида, был настолько силен, что обидел ишака и теперь сдвинуть его с места могли лишь экстраординарные меры. Тогда я достаю колючку, заколотую у меня в воротнике рубашки, и всаживаю ее под хвост ничего не подозревающему животному. «И-го-го», — кричит ишак, подпрыгивая на одном месте, а потом вместе с колючкой бросается вперед. «И-го-го», - то ли от обиды, то ли от боли ревет ишак, несется дальше и врезается в самый центр табунка отдыхающих зебр. Те молниеносно вскакивают и галопом скачут в сторону от этого загримированного чудовища. Ишак же, испугавшись зебровой прыти, останавливается и стоит как вкопанный. Я начинаю приближаться к нему, но он больше не верит мне и отбегает в сторону.

Тут я вспоминаю про Сенгида. Старик уже успел забраться на своего осла и сидит на нем, покатываясь со смеху. Я смотрю на него и тоже начинаю хохотать.

Когда мы кончаем веселиться, Сенгида отправляется ловить моего осла. Это ему удается, и мы вновь в полном составе отправляемся в путь. Но куда идти? Зебры, оказывается, отдыхали в низинке, а из нее ничего не видно. Мы выбираемся на равнину, но здесь тоже ничего не видно, кроме полутора дюжин жирафьих шей, маячащих на горизонте. В отсутствие Тиваса мы не можем объясняться, но нам обоим ясно, что надо возвращаться назад, к скале, и с ее высоты искать новый табун зебр. Так мы и поступаем.

Тивас, сидя на скале, видел весь «спектакль». Но это не мешает ему и Сенгида пересказать друг другу все случившееся, отпуская, по-видимому, шуточки в мой адрес. Когда они наконец истощают весь свой юмор, я обращаюсь к Тивасу.

— Старик тебе говорил о многом, но что из этого самое интересное, самое главное?

— Он сказал, что никогда не надо быть ослом.

— Переведи Сенгида, что он годится мне в деды, и поэтому я на него не обижаюсь.

Старик уже высмотрел новое стадо. Паслось оно довольно далеко, километрах в двух от нас, но другого выхода не было. Шли мы быстро, так что примерно через час Сенгида вновь полез в свой колчан за стрелой, но теперь я старался не отвлекаться. Лишь когда мы остановились в каких-нибудь двадцати метрах от табуна и охотник взялся за лук, я ослабил контакты с ослом и стал наблюдать за происходящим. Оставаясь в согнутом положении, охотник подвинулся вперед и пристроился стрелять из-под ослиной головы. Но потом, очевидно, эта позиция показалась ему неудобной. Молниеносно встав, он одновременно натянул тетиву и, почти не целясь, выпустил стрелу. Она просвистела над спинами трех кобылиц и впилась в глаз стройному красавцу жеребцу. В то же мгновение, поняв что к чему, зебры пустились от нас наутек. Раненый жеребец бежал последним, правда, по субординации он и должен быть замыкающим. Впереди табуна всегда скачет умудренная опытом старая самка, за ней жеребята — от мала до велика, затем в той же последовательности, в порядке увеличения возраста, самки с молодыми и в самом хвосте — жеребец.

— Наквиша[20], — произнес Сенгида, утирая со лба пот. Нгоджа кидого[21].

Он устало прислонился к ослу и, полузакрыв глаза, простоял минут пять. Видно, напряжение последних мгновений, боязнь выдать себя, вспугнуть зверя, промахнуться, нелегко дались даже такому опытному охотнику.

Потом он открыл глаза, посмотрел в голубое небо и указал на высоко паривших над нами птиц.

— Наквиша, — опять повторил он и пошел вперед. Я и ослы побрели вслед за ним.

Появление птиц в небе означало, что яд сработал безотказно и зебра уже лежит где-то мертвой, соблазняя грифов и марабу. Но сверху, с гор, следили за птицами и ндоробо. Мужчины, наверное, уже бегут вниз, торопясь разделать тушу.

Не прошло и получаса, как мы уже были у туши. Яды ндоробо свертывают кровь, поэтому вокруг не было никаких следов убийства. Шкура осталась целой. Ну а глаз? Так кому же не известно, что падальщики обычно начинают свою работу с того, что выклевывают глаза? Таким разговором обычно и кончается объяснение охотника ндоробо с каким-нибудь блюстителем порядка, случайно уличившим его в браконьерстве. Просто шел ндоробо по саванне проверять улей на дереве, пел песни и вдруг увидел мертвую зебру. Правда, можно произвести анализ крови животного и докопаться до действительной причины его гибели. Но кто будет заниматься этим в такой глуши? Поэтому ндоробо со своими первобытными луками, но безотказными ядами попадаются на браконьерстве гораздо реже, чем, скажем, камба, которые пользуются современными ружьями или строят целые сооружения — ловушки из стальной проволоки.

Мы сидели на еще теплой туше. Сколько их, вот таких красавиц зебр ежедневно, ежечасно погибает в Кении, где, как считают, организация охраны животных поставлена так хорошо, как нигде в Африке! Но дело не в ндоробо и не в других африканцах, которые на протяжении веков били и бьют животных в Африке: традиционная охота природой «учтена» и сделалась чуть ли не составной частью экологического цикла. Но природой вовсе не запланировано посещение Кении огромной армией туристов. В 1960 году Кению посетили около восьмидесяти тысяч туристов, в 1972 - уже триста тысяч, к концу же этого века кенийские плановики хотят довести их число до одного миллиона. В 1960 году туристы купили в Кении двадцать три тысячи зебровых шкур, в 1972 году — двести десять тысяч. Мода на шкуры растет, они прекрасно вписываются в современный интерьер, и где гарантия, что к концу века каждый турист не захочет вывезти в Америку или Европу две-три шкуры. Это значит, что в одной только Кении туристы к концу века будут покупать около двух миллионов зебровых шкур. Кроме того, в Кении, да и в других странах Африки существуют целые компании, экспортирующие шкуры за границу, и множество мастерских и фабрик, которые делают уйму всяких сувениров и поделок из зебры. Из морды — чучельную голову в прихожую, из ног — подставку для лампы или журнального столика, из копыт — пепельницу или шкатулку, из хвоста — опахало, из шкуры — все что угодно, начиная от манто и кончая запонками и зажимами для галстуков. В Найроби, например, можно купить больше тысячи предметов, сделанных с использованием «зебрового» материала. Раньше зебр стреляли просто так, сегодня их стреляют ради больших денег. Когда шесть лет назад я приехал в Найроби, зебровая шкура стоила пятьдесят долларов, а сейчас ее цена достигла двухсот долларов. И всех этих зебр, превращающихся в сувениры, стреляют главным образом здесь, на кенийском Севере, где нет национальных парков и где очень тяжело выполнять законы, изданные на мелованной бумаге. Способно ли племя полосатых лошадок выжить в таких условиях? Или для миллиона туристов, которые приедут в Кению в 2000 году, откроют заповедник под названием «Зебры Грэви», где будут доживать свой век последние сотни узкополостных красавиц?

Собаки времен фараонов живы?

Вернувшись как-то вечером с удачной охоты на орикса, мы сидели в пещерном селении у костра. Сенгида потчевал нас шашлыком и рассказами о добрых старых временах, когда ндоробо были хозяевами на кишащих зверьем равнинах. Каких только способов охоты не применяли тогда ндоробо!

Для слонов, которых убивали исключительно ради бивней, сбывавшихся сомалийским торговцам, они рыли на слоновьих тропах ямы. Такие ямы, клинообразно суживавшиеся книзу, маскировали дерном и ветками, так что их не могли обнаружить даже осторожные и подозрительные гиганты.

Правда, юноши, желавшие показать свою удаль и завоевать сердца девушек, вызывали слонов на честный открытый бой. В такой охоте принимали участие обычно двадцать пять — тридцать парней. Их единственным оружием были длинные, выточенные из древесины дикой оливы гарпуны с тяжелым, но свободно отделяющимся от древка набалдашником. В него вставляли иглы, смазанные концентрированным ядом. Выследив слона, ндоробо, не таясь, выходили на схватку с гигантом и метали гарпуны, стараясь попасть в слоновий живот. Если это удавалось, охотник резко дергал за бечевку и отделял древко от набалдашника, оставляя его вместе со смертоносными иглами в теле жертвы. Разъяренное животное металось от одного охотника к другому, но ловкие юноши умудрялись, как правило, всякий раз ускользнуть от слона, успев при этом насадить на древко новый набалдашник и метнуть его в беснующегося слона. Обычно каждый охотник метал гарпун пять-шесть раз. Затем страшный яд, проникнув через толстую кожу в кровь, останавливал двухсоткилограммовое сердце. Издав предсмертный трубный клич, слон, словно подкошенный, падал на землю.